ОБЛАКО В ШТАНАХ

Тетраптих

Вашу мысль,
мечтающую на размягченном мозгу,
как выжиревший лакей на засаленной кушетке,
буду дразнить об окровавленный сердца лоскут;
досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий.

У меня в душе ни одного седого волоса,
и старческой нежности нет в ней!
Мир огрóмив мощью голоса,
иду — красивый,
двадцатидвухлетний.

Нежные!
Вы любовь на скрипки ложите.
Любовь на литавры ложит грубый.
А себя, как я, вывернуть не можете,
чтобы были одни сплошные губы!

Приходи́те учиться — 
из гостиной батистовая,
чинная чиновница ангельской лиги.

И которая губы спокойно перелистывает,
как кухарка страницы поваренной книги.

Хотите — 
буду от мяса бешеный
— и, как небо, меняя тона — 
хотите — 
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!

Не верю, что есть цветочная Ницца!
Мною опять славословятся
мужчины, залежанные, как больница,
и женщины, истрепанные, как пословица.

1

Вы думаете, это бредит малярия?

Это было,
было в Одессе.

«Приду в четыре», — сказала Мария.

Восемь.
Девять.
Десять.

Вот и вечер
в ночную жуть
ушел от окон,
хмурый,
декабрый.

В дряхлую спину хохочут и ржут
канделябры.

Меня сейчас узнать не могли бы:
жилистая громадина
стонет,
корчится.
Что может хотеться этакой глыбе?
А глыбе многое хочется!

Ведь для себя не важно
и то, что бронзовый,
и то, что сердце — холодной железкою.
Ночью хочется звон свой
спрятать в мягкое,
в женское.

И вот,
громадный,
горблюсь в окне,
плавлю лбом стекло окошечное.
Будет любовь или нет?
Какая — 
большая или крошечная?

Откуда большая у тела такого:
должно быть, маленький,
смирный любёночек.
Она шарахается автомобильных гудков.
Любит звоночки коночек.
Еще и еще,
уткнувшись дождю
лицом в его лицо рябое,
жду,
обрызганный громом городского прибоя.
Полночь, с ножом мечась,
догнáла,
зарезала, —
вон его!
Упал двенадцатый час,
как с плахи голова казненного.
В стеклах дождинки серые
свылись,
гримасу громадили,
как будто воют химеры
Собора Парижской Богоматери.
Проклятая!
Что же, и этого не хватит?
Скоро криком издерется рот.

Слышу:
тихо,
как больной с кровати,
спрыгнул нерв.
И вот, —
сначала прошелся
едва-едва,
потом забегал,
взволнованный,
четкий.

Теперь и он и новые два
мечутся отчаянной чечеткой.
Рухнула штукатурка в нижнем этаже.

Нервы — 
большие,
маленькие,
многие! —
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!

А ночь по комнате тинится и тинится, —
из тины не вытянуться отяжелевшему глазу.

Двери вдруг заляскали,
будто у гостиницы
не попадает зуб нá зуб.

Вошла ты,
резкая, как «нате!»,
муча перчатки замш,
сказала:
«Знаете — 
я выхожу замуж».

Что ж, выходи́те.
Ничего.
Покреплюсь.
Видите — спокоен как!
Как пульс
покойника.

Помните?
Вы говорили:
«Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть», —
а я одно видел:
вы — Джиоконда,
которую надо украсть!

И украли.

Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей зáгиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!

Дрáзните?
«Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий».
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!

Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен, —
а самое страшное
видели — 
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?

И чувствую — 
«я»
для меня малó.
Кто-то из меня вырывается упрямо.

Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле, —
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.

Люди нюхают — 
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезнённые бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!

На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.

Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!

Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки «Лузитании».

Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристани.
Крик последний, —
ты хоть
о том, что горю, в столетия выстони!

2

Славьте меня!
Я великим не чета.
Я над всем, что сделано,
ставлю «nihil»1.
Никогда
ничего не хочу читать.
Книги?
Что книги!

Я раньше думал — 
книги делаются так:
пришел поэт,
легко разжал уста,
и сразу запел вдохновенный простак — 
пожалуйста!
А оказывается — 
прежде чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая — 
ей нечем кричать и разговаривать.
Городов вавилонские башни,
возгордясь, возносим снова,
а бог
города на пашни
рушит,
мешая слово.

Улица му́ку молча пёрла.
Крик торчком стоял из глотки.
Топорщились, застрявшие поперек горла,
пухлые taxi2 и костлявые пролетки.
Грудь испешеходили.
Чахотки площе.

Город дорогу мраком запер.

И когда — 
все-таки! —
выхаркнула давку на площадь,
спихнув наступившую на горло паперть,
думалось:
в хóрах архангелова хорала
бог, ограбленный, идет карать!
А улица присела и заорала:
«Идемте жрать!»

Гримируют городу Круппы и Круппики
грозящих бровей морщь,
а во рту
умерших слов разлагаются трупики,
только два живут, жирея — 
«сволочь»
и еще какое-то,
кажется, «борщ».

Поэты,
размокшие в плаче и всхлипе,
бросились от улицы, ероша космы:
«Как двумя такими выпеть
и барышню,
и любовь,
и цветочек под росами?»

А за поэтами — 
уличные тыщи:
студенты,
проститутки,
подрядчики.

Господа!
Остановитесь!
Вы не нищие,
вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным,
с шагом саженьим,
надо не слушать, а рвать их — 
их,
присосавшихся бесплатным приложением
к каждой двуспальной кровати!

Их ли смиренно просить:
«Помоги мне!»
Молить о гимне,
об оратории!
Мы сами творцы в горящем гимне — 
шуме фабрики и лаборатории.

Что мне до Фауста,
феерией ракет
скользящего с Мефистофелем в небесном паркете!
Я знаю — 
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гёте!

Я,
златоустейший,
чье каждое слово
душу новородит,
именинит тело,
говорю вам:
мельчайшая пылинка живого
ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте!
Проповедует,
мечась и стеня,
сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
Мы
с лицом, как заспанная простыня,
с губами, обвисшими, как люстра,
мы,
каторжане города-лепрозория,
где золото и грязь изъя́звили проказу, —
мы чище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет
у Гомеров и Овидиев
людей, как мы,
от копоти в оспе.
Я знаю — 
солнце померкло б, увидев
наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы — молитв верней.
Нам ли вымаливать милостей времени!
Мы — 
каждый — 
держим в своей пятерне
миров приводные ремни!
Это взвело на Голгофы аудиторий
Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,
и не было ни одного,
который
не кричал бы:
«Распни,
распни его!»
Но мне — 
люди,
и те, что обидели, — 
вы мне всего дороже и ближе.

Видели,
как собака бьющую руку лижет?!

Я,
обсмеянный у сегодняшнего племени,
как длинный
скабрезный анекдот,
вижу идущего через горы времени,
которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд,
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

А я у вас — его предтеча;
я — где боль, везде;
на каждой капле слёзовой течи
рáспял себя на кресте.
Уже ничего простить нельзя.
Я выжег души, где нежность растили.
Это труднее, чем взять
тысячу тысяч Бастилий!

И когда,
приход его
мятежом оглашая,
выйдете к спасителю — 
вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая! —
и окровавленную дам, как знамя.

3

Ах, зачем это,
откуда это
в светлое весело
грязных кулачищ замах!
Пришла
и голову отчаянием занавесила
мысль о сумасшедших домах.
И — 
как в гибель дредноута
от душащих спазм
бросаются в разинутый люк — 
сквозь свой
до крика разодранный глаз
лез, обезумев, Бурлюк.
Почти окровавив исслезенные веки,
вылез,
встал,
пошел
и с нежностью, неожиданной в жирном человеке,
взял и сказал:
«Хорошо!»
Хорошо, когда в желтую кофту
душа от осмотров укутана!
Хорошо,
когда брошенный в зубы эшафоту,
крикнуть:
«Пейте какао Ван-Гутена!»
И эту секунду,
бенгальскую
громкую,
я ни на что б не выменял,
я ни на...
А из сигарного дыма
ликерною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.

Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!
Вы,
обеспокоенные мыслью одной — 
«изящно пляшу ли», —
смотрите, как развлекаюсь
я — 
площадной
сутенер и карточный шулер!

От вас,
которые влюбленностью мокли,
от которых
в столетия слеза лилась,
уйду я,
солнце моноклем
вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив,
пойду по земле,
чтоб нравился и жегся,
а впереди
на цепочке Наполеона поведу, как мопса.

Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут — 
губы вещины
засюсюкают:
«цаца, цаца, цаца!»

Вдруг
и тучи
и облачное прочее
подняло на небе невероятную качку,
как будто расходятся белые рабочие,
небу объявив озлобленную стачку.

Гром из-за тучи, зверея, вылез,
громадные ноздри задорно высморкал,
и небье лицо секунду кривилось
суровой гримасой железного Бисмарка.

И кто-то,
запутавшись в облачных путах,
вытянул руки к кафе — 
и будто по-женски,
и нежный как будто,
и будто бы пушки лафет.

Вы думаете — 
это солнце нежненько
треплет по щечке кафе?
Это опять расстрелять мятежников
грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк — 
берите камень, нож или бомбу,
а если у которого нету рук — 
пришел чтоб и бился лбом бы!

Идите, голодненькие,
потненькие,
покорненькие,
закисшие в блохастом гря́зненьке!

Идите!
Понедельники и вторники
окрасим кровью в праздники!
Пускай земле под ножами припомнится,
кого хотела опошлить!
Земле,
обжиревшей, как любовница,
которую вылюбил Ротшильд!

Чтоб флаги трепались в горячке пальбы,
как у каждого порядочного праздника — 
выше вздымайте, фонарные столбы,
окровавленные туши лабазников.

Изругивался,
вымаливался,
резал,
лез за кем-то
вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза,
вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумасшествие.

Ничего не будет.

Ночь придет,
перекусит
и съест.

Видите — 
небо опять иудит
пригоршнью обгрызанных предательством звезд?

Пришла.
Пирует Мамаем,
задом на город насев.
Эту ночь глазами не проломаем,
черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы,
вином обливаю душу и скатерть
и вижу:
в углу — глаза круглы, —
глазами в сердце въелась Богоматерь.

Чего одаривать по шаблону намалеванному
сиянием трактирную ораву!
Видишь — опять
голгофнику оплеванному
предпочитают Варавву?

Может быть, нарочно я
в человечьем меси́ве
лицом никого не новей.
Я,
может быть,
самый красивый
из всех твоих сыновей.

Дай им,
заплесневшим в радости,
скорой смерти времени,
чтоб стали дети, должные подрасти,
мальчики — отцы,
девочки — забеременели.

И новым рожденным дай обрасти
пытливой сединой волхвов,
и придут они — 
и будут детей крестить
именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию,
может быть, просто,
в самом обыкновенном Евангелии
тринадцатый апостол.

И когда мой голос
похабно ухает — 
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус Христос нюхает
моей души незабудки.

4

Мария! Мария! Мария!
Пусти, Мария!
Я не могу на улицах!
Не хочешь?
Ждешь,
как щеки провалятся ямкою,
попробованный всеми,
пресный,
я приду
и беззубо прошамкаю,
что сегодня я
«удивительно честный».

Мария,
видишь — 
я уже начал сутулиться.

В улицах
люди жир продырявят в четырехэтажных зобах,
высунут глазки,
потертые в сорокгодовой таске, —
перехихикиваться,
что у меня в зубах
— опять! —
черствая булка вчерашней ласки.
Дождь обрыдал тротуары,
лужами сжатый жулик,
мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп,
а на седых ресницах — 
да! —
на ресницах морозных сосулек
слезы из глаз — 
да! —
из опущенных глаз водосточных труб.

Всех пешеходов морда дождя обсосала,
а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет:
лопались люди,
проевшись насквозь,
и сочилось сквозь трещины сало,
мутной рекой с экипажей стекала
вместе с иссосанной булкой
жевотина старых котлет.

Мария!
Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово?
Птица
побирается песней,
поет,
голодна и звонка,
а я человек, Мария,
простой,
выхарканный чахоточной ночью в грязную руку 
Пресни.

Мария, хочешь такого?
Пусти, Мария!
Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка!

Мария!

Звереют улиц выгоны.
На шее ссадиной пальцы давки.

Открой!

Больно!

Видишь — натыканы
в глаза из дамских шляп булавки!

Пустила.

Детка!
Не бойся,
что у меня на шее воловьей
потноживотые женщины мокрой горою сидят, —
это сквозь жизнь я тащу
миллионы огромных чистых любовей
и миллион миллионов маленьких грязных любят.
Не бойся,
что снова,
в измены ненастье,
прильну я к тысячам хорошеньких лиц, —
«любящие Маяковского!» —
да ведь это ж династия
на сердце сумасшедшего восшедших цариц.

Мария, ближе!

В раздетом бесстыдстве,
в боящейся дрожи ли,
но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.

Мария!
Поэт сонеты поет Тиане,
а я — 
весь из мяса,
человек весь — 
тело твое просто прошу,
как просят христиане — 
«хлеб наш насущный
даждь нам днесь».

Мария — дай!

Мария!
Имя твое я боюсь забыть,
как поэт боится забыть
какое-то
в муках ночей рожденное слово,
величием равное Богу.
Тело твое
я буду беречь и любить,
как солдат,
обрубленный войною,
ненужный,
ничей,
бережет свою единственную ногу.

Мария — 
не хочешь?
Не хочешь!

Ха!

Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.

Кровью сердце дорогу радую,
липнет цветами у пыли кителя.
Тысячу раз опляшет Иродиадой
солнце землю — 
голову Крестителя.

И когда мое количество лет
выпляшет до конца — 
миллионом кровинок устелется след
к дому моего отца.

Вылезу
грязный (от ночевок в канавах),
стану бок о бóк,
наклонюсь
и скажу ему нá ухо:

— Послушайте, господин Бог!
Как вам не скушно
в облачный кисель
ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?

Давайте — знаете — 
устроимте карусель
на дереве изучения добра и зла!

Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу,
и вина такие расставим пó столу,
чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу
хмурому Петру Апостолу.
А в рае опять поселим Евочек:
прикажи, —
сегодня ночью ж
со всех бульваров красивейших девочек
я натащу тебе.

Хочешь?

Не хочешь?

Мотаешь головою, кудластый?
Супишь седую бровь?
Ты думаешь — 
этот,
за тобою, крыластый,
знает, что такое любовь?

Я тоже ангел, я был им — 
сахарным барашком выглядывал в глаз,
но больше не хочу дарить кобылам
из севрской му́ки изваянных ваз.
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
сделал,
что у каждого есть голова, —
отчего ты не выдумал,
чтоб было без мук
целовать, целовать, целовать?!

Я думал — ты всесильный божище,
а ты недоучка, крохотный божик.
Видишь, я нагибаюсь,
из-за голенища
достаю сапожный ножик.
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою́
отсюда до Аляски!

Пустите!

Меня не остановите.
Вру я,
вправе ли,
но я не могу быть спокойней.
Смотрите — 
звезды опять обезглавили
и небо окровавили бойней!

Эй, вы!
Небо!
Снимите шляпу!
Я иду!

Глухо.

Вселенная спит,
положив на лапу
с клещами звезд огромное ухо.

1914—1915 

ЛЮБЛЮ

Обыкновенно так

Любовь любому рожденному дадена, —
но между служб,
доходов
и прочего
со дня нá день
очерствевает сердечная почва.
На сердце тело надето,
на тело — рубаха.
Но и этого мало!
Один — 
идиот! — 
манжеты наделал
и груди стал заливать крахмалом.
Под старость спохватятся.
Женщина мажется.
Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
Но поздно.
Морщинами множится кожица.
Любовь поцветет,
поцветет — 
и скукожится.

Мальчишкой

Я в меру любовью был одаренный.
Но с детства
людьё
трудами муштровано.
А я — 
убёг на берег Риона
и шлялся,
ни чёрта не делая ровно.
Сердилась мама:
«Мальчишка паршивый!»
Грозился папаша поясом выстегать.
А я,
разживясь трехрублевкой фальшивой,
играл с солдатьём под забором в «три листика».
Без груза рубах,
без башмачного груза
жарился в кутаисском зное.
Вворачивал солнцу то спину,
то пузо — 
пока под ложечкой не заноет.
Дивилось солнце:
«Чуть виден весь-то!
А тоже — 
с сердечком.
Старается малым!
Откуда
в этом
в аршине
место — 
и мне,
и реке,
и стоверстым скалам?!»

Юношей

Юношеству занятий масса.
Грамматикам учим дурней и дур мы.
Меня ж
из 5-го вышибли класса.
Пошли швырять в московские тюрьмы.
В вашем
квартирном
маленьком мирике
для спален растут кучерявые лирики.
Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
Меня вот
любить
учили
в Бутырках.
Что мне тоска о Булонском лесе?!
Что мне вздох от видов нá море?!
Я вот
в «Бюро похоронных процессий»
влюбился
в глазок 103 камеры.
Глядят ежедневное солнце,
зазнáются.
«Чего — мол — стоят лученышки эти?»
А я
за стенного
за желтого зайца
отдал тогда бы — все на свете.

Мой университет

Французский знаете.
Дéлите.
Множите.
Склоняете чýдно.
Ну и склоняйте!
Скажите — 
а с домом спеться
можете?
Язык трамвайский вы понимаете?
Птенец человечий,
чуть только вывелся — 
за книжки рукой,
за тетрадные дести.
А я обучался азбуке с вывесок,
листая страницы железа и жести.
Землю возьмут,
обкорнав,
ободрав ее — 
учат.
И вся она — с крохотный глобус.
А я
боками учил географию — 
недаром же
наземь
ночевкой хлопаюсь!
Мутят Иловайских больные вопросы:
— Была ль рыжа борода Барбароссы? — 
Пускай!
Не копаюсь в пропы́ленном вздоре я — 
любая в Москве мне известна история!
Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть), —
фамилья ж против,
скулит родовая.
Я
жирных
с детства привык ненавидеть,
всегда себя
за обед продавая.
Научатся,
сядут — 
чтоб нравиться даме,
мыслишки звякают лбенками медненькими.
А я
говорил
с одними домами.
Одни водокачки мне собеседниками.
Окном слуховым внимательно слушая,
ловили крыши — что брошу в уши я.
А после
о ночи
и друг о друге
трещали,
язык ворочая — флюгер.

Взрослое

У взрослых дела.
В рублях карманы.
Любить?
Пожалуйста!
Рубликов зá сто.
А я,
бездомный,
ручища
в рваный
в карман засунул
и шлялся, глазастый.
Ночь.
Надеваете лучшее платье.
Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
Меня
Москва душила в объятьях
кольцом своих бесконечных Садовых.
В сердца,
в часишки
любовницы тикают.
В восторге партнеры любовного ложа.
Столиц сердцебиение дикое
ловил я,
Страстнóю площадью лежа.
Враспашку — 
сердце почти что снаружи — 
себя открываю и солнцу и луже.
Входите страстями!
Любовями влазьте!
Отныне я сердцем править не властен.
У прочих знаю сердца дом я.
Оно в груди — любому известно!
На мне ж
с ума сошла анатомия.
Сплошное сердце — 
гудит повсеместно.
О, сколько их,
одних только весен,
за 20 лет в распаленного ввалено!
Их груз нерастраченный — просто несносен.
Несносен не так,
для стиха,
а буквально.

Что вышло

Больше чем можно,
больше чем надо — 
будто
поэтовым бредом во сне навис — 
комок сердечный разросся громадой:
громада любовь,
громада ненависть.
Под ношей
ноги
шагали шатко — 
ты знаешь,
я же
ладно слажен — 
и все же
тащусь сердечным придатком,
плеч подгибая косую сажень.
Взбухаю стихов молоком
— и не вылиться — 
некуда, кажется — полнится заново.
Я вытомлен лирикой — 
мира кормилица,
гипербола
прообраза Мопассанова.

Зову

Подня́л силачом,
понес акробатом.
Как избирателей сзывают на митинг,
как сёла
в пожар
созывают набатом — 
я звал:
«А вот оно!
Вот!
Возьмите!»
Когда
такая махина ахала — 
не глядя,
пылью,
грязью,
сугробом, —
дамьё
от меня
ракетой шарахалось:
«Нам чтобы поменьше,
нам вроде тангó бы...»
Нести не могу — 
и несу мою ношу.
Хочу ее бросить — 
и знаю,
не брошу!
Распора не сдержат рёбровы дуги.
Грудная клетка трещала с натуги.

Ты

Пришла — 
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть — 
как девочка мячиком.
И каждая — 
чудо будто видится — 
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его — 
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне.

Невозможно

Один не смогу — 
не снесу рояля
(тем более — 
несгораемый шкаф).
А если не шкаф,
не рояль,
то я ли
сердце снес бы, обратно взяв.
Банкиры знают:
«Богаты без края мы.
Карманов не хватит — 
кладем в несгораемый».
Любовь
в тебя — 
богатством в железо — 
запрятал,
хожу
и радуюсь Крезом.
И разве,
если захочется очень,
улыбку возьму,
пол-улыбки
и мельче,
с другими кутя,
протрачу в полнóчи
рублей пятнадцать лирической мелочи.

Так и со мной

Флоты — и то стекаются в гавани.
Поезд — и то к вокзалу гонит.
Ну, а меня к тебе и подавней
— я же люблю! — 
тянет и клонит.
Скупой спускается пушкинский рыцарь
подвалом своим любоваться и рыться.
Так я
к тебе возвращаюсь, любимая.
Мое это сердце,
любуюсь моим я.
Домой возвращаетесь радостно.
Грязь вы
с себя соскребаете, бреясь и моясь.
Так я
к тебе возвращаюсь, —
разве,
к тебе идя,
не иду домой я?!
Земных принимает земное лоно.
К конечной мы возвращаемся цели.
Так я
к тебе
тянусь неуклонно,
еле расстались,
развиделись еле.

Вывод

Не смоют любовь
ни ссоры,
ни версты.
Продумана,
выверена,
проверена.
Подъемля торжественно стих строкопéрстый,
клянусь — 
люблю
неизменно и верно!

1922 	

1 «ничто» (лат.).
2 такси (фр.).
ПРО ЭТО

Про что — про это?

В этой теме,
и личной 
  и мелкой, 
перепетой не раз
и не пять, 
я кружил поэтической белкой
и хочу кружиться опять.
Эта тема
 сейчас 
      и молитвой у Будды 
и у негра вострит на хозяев нож.
Если Марс,
     и на нем хоть один сердцелюдый, 
то и он
     сейчас 
  скрипит 
  про то ж. 
Эта тема придет,
калеку за локти 
подтолкнет к бумаге,
      прикажет: 
 —  Скреби! — 
И калека
с бумаги 
срывается в клекоте, 
только строчками в солнце песня рябит.
Эта тема придет,
       позвони́тся с кухни, 
повернется,
     сгинет шапчонкой гриба, 
и гигант
постоит секунду 
      и рухнет, 
под записочной рябью себя погребя.
Эта тема придет,
прикажет: 
   —  Истина! — 
Эта тема придет,
велит: 
    —  Красота! — 
И пускай
перекладиной кисти раскистены — 
только вальс под нос мурлычешь с креста.
Эта тема азбуку тронет разбегом — 
уж на что б, казалось, книга ясна! — 
и становится
 —  А — 
недоступней Казбека. 
Замутит,
оттянет от хлеба и сна. 
Эта тема придет,
вовек не износится, 
только скажет:
   —  Отныне гляди на меня! — 
И глядишь на нее,
 и идешь знаменосцем, 
красношелкий огонь над землей знаменя.
Это хитрая тема!
      Нырнет под события, 
в тайниках инстинктов готовясь к прыжку,
и как будто ярясь
       —  посмели забыть ee! — 
затрясет;
посыпятся души из шкур. 
Эта тема ко мне заявилась гневная,
приказала:
    —  Подать 
дней удила! — 
Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное
и грозой раскидала людей и дела.
Эта тема пришла,
остальные оттерла 
и одна
     безраздельно стала близка. 
Эта тема ножом подступила к горлу.
Молотобоец!
От сердца к вискам.
Эта тема день истемнила, в темень
колотись — велела — строчками лбов.
Имя
этой 
теме: 
............! 	
О балладе
и
балладах

	
I

Баллада Редингской тюрьмы

Стоял — вспоминаю.
Был этот блеск.
И это
тогда
называлось Невою.

Маяковский. «Человек»
(13 лет работы, т. 2, стр. 77) 

Немолод очень лад баллад,
но если слова болят
и слова говорят про то, что болят,
молодеет и лад баллад.
Лубянский проезд.
  Водопьяный. 
  Вид 
вот.
Вот 
фон. 
В постели она. 
   Она лежит. 
Он.
На столе телефон. 
«Он» и «она» баллада моя.
Не страшно нов я.
Cтрашно то,
что «он» — это я, 
и то, что «она» — 
 моя. 
При чем тюрьма?
Рождество. 
     Кутерьма. 
Без решеток окошки домика!
Это вас не касается.
    Говорю — тюрьма. 
Стол.
  На столе соломинка. 	
По кабелю пущен номер	Тронул еле — волдырь на теле.
Трубку из рук вон.
Из фабричной марки — 
две стрелки яркие
омолниили телефон.
Соседняя комната.
  Из соседней 
 сонно: 
— Когда это?
 Откуда это живой 
  поросенок? — 
Звонок от ожогов уже визжит,
добела раскален аппарат.
Больна она!
      Она лежит! 
Беги!
  Скорей! 
 Пора! 
Мясом дымясь, сжимаю жжение.
Моментально молния телом забегала.
Стиснул миллион вольт напряжения.
Ткнулся губой в телефонное пекло.
Дыры
   сверля 
в доме, 
взмыв
   Мясницкую 
 пашней, 
рвя
кабель, 
     номер 
пулей
   летел 
     барышне. 
Смотрел осовело барышнин глаз — 
под праздник работай за двух.
Красная лампа опять зажглась.
Позвонила!
     Огонь потух. 
И вдруг
      как по лампам пошлó куролесить, 
вся сеть телефонная рвется на нити.
— 67—10!
Соедините! — 
В проулок!
    Скорей! 
   Водопьяному в тишь! 
Ух!
      А то с электричеством станется — 
под Рождество
    на воздух взлетишь 
со всей
     со своей 
     телефонной 
    станцией. 
Жил на Мясницкой один старожил.
Сто лет после этого жил — 
про это лишь — 
      сто лет! — 
говаривал детям дед.
— Было — суббота...
под воскресенье... 
Окорочок...
     Хочу, чтоб дешево... 
Как вдарит кто-то!..
     Землетрясенье... 
Ноге горячо...
 Ходун — подошва!.. — 
Не верилось детям,
   чтоб так-то 
да там-то. 
Землетрясенье?
    Зимой? 
  У почтамта?! 	
Телефон бросается на всех	Протиснувшись чудом сквозь тоненький
         шнур, 
раструба трубки разинув оправу,
погромом звонков громя тишину,
разверг телефон дребезжащую лаву.
Это визжащее,
   звенящее это 
пальнуло в стены,
 старалось взорвать их. 
Звоночинки
      тыщей 
   от стен 
рикошетом 
под стулья закатывались
     и под кровати. 
Об пол с потолка звонóчище хлопал.
И снова,
звенящий мячище точно, 
взлетал к потолку, ударившись óб пол,
и сыпало вниз дребезгою звоночной.
Стекло за стеклом,
 вьюшку за вьюшкой 
тянуло
    звенеть телефонному в тон. 
Тряся
  ручоночкой 
дом-погремушку, 
тонул в разливе звонков телефон.	
Секун-
дантша	От сна
     чуть видно — 
точка глаз 
иголит щеки жаркие.
Ленясь, кухарка поднялась,
идет,
  кряхтя и харкая. 
Моченым яблоком она.
Морщинят мысли лоб ее.
— Кого?
Владим Владимыч?! 
      А! — 
Пошла, туфлёю шлепая.
Идет.
  Отмеряет шаги секундантом. 
Шаги отдаляются...
   Слышатся еле... 
Весь мир остальной отодвинут куда-то,
лишь трубкой в меня неизвестное целит.	
Просвет-
ление мира	Застыли докладчики всех заседаний,
не могут закончить начатый жест.
Как были,
  рот разинув, 
сюда они 
смотрят на рождество из рождеств.
Им видима жизнь
 от дрязг и до дрязг. 
Дом их — 
   единая будняя тина. 
Будто в себя,
в меня смотрясь, 
ждали
    смертельной любви поединок. 
Окаменели сиренные рокоты.
Колес и шагов суматоха не вертит.
Лишь поле дуэли
да время-доктор 
с бескрайним бинтом исцеляющей смерти.
Москва — 
    за Москвой поля примолкли. 
Моря — 
за морями горы стройны. 
Вселенная
    вся 
  как будто в бинокле, 
в огромном бинокле (с другой стороны).
Горизонт распрямился
 ровно-ровно. 
Тесьма.
      Натянут бечевкой тугой. 
Край один — 
  я в моей комнате, 
ты в своей комнате — край другой.
А между — 
     такая, 
какая не снится, 
какая-то гордая белой обновой,
через вселенную
легла Мясницкая 
миниатюрой кости слоновой.
Ясность.
Прозрачнейшей ясностью пытка. 
В Мясницкой
 деталью искуснейшей 
 выточки 
кабель
    тонюсенький — 
   ну, просто нитка! 
И всё
  вот на этой вот держится ниточке. 	

Дуэль	Раз!
Трубку наводят.
     Надежду 
брось.
   Два! 
    Как раз 
остановилась,
  не дрогнув, 
между 
моих
  мольбой обволокнутых глаз. 
Хочется крикнуть медлительной бабе:
— Чего задаетесь?
  Стоите Дантесом. 
Скорей,
      скорей просверлите сквозь кабель 
пулей
   любого яда и веса. — 
Страшнее пуль — 
 оттуда 
     сюда вот, 
кухаркой оброненное между зевот,
проглоченным кроликом в брюхе удава
по кабелю,
    вижу, 
       слово ползет. 
Страшнее слов — 
 из древнейшей древности, 
где самку клыком добывали люди еще,
ползло
     из шнура — 
   скребущейся ревности 
времен троглодитских тогдашнее чудище.
А может быть...
     Наверное, может! 
Никто в телефон не лез и не лезет,
нет никакой троглодичьей рожи.
Сам в телефоне.
     Зеркалюсь в железе. 
Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры!
Пойди — эту правильность с Эрфуртской
 сверь! 
Сквозь первое горе
   бессмысленный, 
  ярый, 
мозг поборов,
 проскребается зверь. 	

Что может сделаться с человеком!	Красивый вид.
    Товарищи! 
Взвесьте! 
В Париж гастролировать едущий летом,
поэт,
 почтенный сотрудник «Известий»,
царапает стул когтём из штиблета.
Вчера человек — 
единым махом 
клыками свой размедведил вид я!
Косматый.
    Шерстью свисает рубаха. 
Тоже туда ж!?
  В телефоны бабахать!? 
К своим пошел!
     В моря ледовитые! 	

Размедве-
женье	Медведем,
    когда он смертельно сердится, 
на телефон
    грудь 
      на врага тяну. 
А сердце
глубже уходит в рогатину!
Течет.
   Ручьища красной меди. 
Рычанье и кровь.
Лакай, темнота! 
Не знаю,
плачут ли, 
    нет медведи, 
но если плачут,
    то именно так. 
То именно так:
   без сочувственной фальши 
скулят,
    заливаясь ущельной длиной. 
И именно так их медвежий Бальшин,
скуленьем разбужен, ворчит за стеной.
Вот так медведи именно могут:
недвижно,
   задравши морду, 
  как те, 
повыть,
извыться 
 и лечь в берлогу, 
царапая логово в двадцать когтей.
Сорвался лист.
    Обвал. 
 Беспокоит. 
Винтовки-шишки
не грохнули б враз.
Ему лишь взмедведиться может такое
сквозь слезы и шерсть, бахромящую глаз.	

Проте-
кающая комната	Кровать.
Железки. 
Барахло одеяло. 
Лежит в железках.
  Тихо. 
    Вяло. 
Трепет пришел.
    Пошел по железкам. 
Простынь постельная треплется плеском.
Вода лизнула холодом ногу.
Откуда вода?
Почему много? 
Сам наплакал.
  Плакса. 
Слякоть. 
Неправда — 
столько нельзя наплакать. 
Чертова ванна!
    Вода за диваном. 
Под столом,
      за шкафом вода. 
С дивана,
  сдвинут воды задеваньем, 
в окно проплыл чемодан.
Камин...
Окурок... 
Сам кинул. 
Пойти потушить.
Петушится. 
     Страх. 
Куда?
   К какому такому камину? 
Верста.
     За верстою берег в кострах. 
Размыло все,
даже запах капустный 
с кухни
     всегдашний, 
    приторно сладкий. 
Река. 
 Вдали берега. 
  Как пусто! 
Как ветер воет вдогонку с Ладоги!
Река.
 Большая река. 
   Холодина. 
Рябит река.
     Я в середине. 
Белым медведем
взлез на льдину, 
плыву на своей подушке-льдине.
Бегут берега,
       за видом вид. 
Подо мной подушки лед.
С Ладоги дует.
   Вода бежит. 
Летит подушка-плот.
Плыву.
     Лихорадюсь на льдине-подушке. 
Одно ощущенье водой не вымыто:
я должен
 не то под кроватные дужки, 
не то
  под мостом проплыть под каким-то. 
Были вот так же:
      ветер да я. 
Эта река!..
   Не эта. 
Иная. 
Нет, не иная!
Было — 
стоял. 
Было — блестело.
 Теперь вспоминаю. 
Мысль растет.
   Не справлюсь я с нею. 
Назад!
    Вода не выпустит плот. 
Видней и видней...
    Ясней и яснее... 
Теперь неизбежно...
     Он будет! 
Он вот!!! 	
Человек
из-за
7-ми лет	Волны устои стальные моют.
Недвижный,
страшный, 
    упершись в бока 
столицы,
 в отчаянье созданной мною, 
стоит
   на своих стоэтажных быках. 
Небо воздушными скрепами вышил.
Из вод феерией стали восстал.
Глаза подымаю выше,
выше... 
Вон!
Вон — 
     опершись о перила мостá...
Прости, Нева!
  Не прощает, 
гонит. 
Сжалься!
 Не сжалился бешеный бег. 
Он!
Он — 
   у небес в воспаленном фоне, 
прикрученный мною, стоит человек.
Стоит.
    Разметал изросшие волосы. 
Я уши лаплю.
 Напрасные мнешь! 
Я слышу
мой, 
мой собственный голос. 
Мне лапы дырявит голоса нож.
Мой собственный голос — 
  он молит, 
    он просится: 
— Владимир!
 Остановись! 
Не покинь! 
Зачем ты тогда не позволил мне
   броситься? 
С размаху сердце разбить о быки?
Семь лет я стою.
      Я смотрю в эти воды, 
к перилам прикручен канатами строк.
Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
Когда ж,
когда ж избавления срок? 
Ты, может, к ихней примазался касте?
Целуешь?
  Ешь? 
   Отпускаешь брюшко? 
Сам
в ихний быт, 
в их семейное счастье 
намéреваешься пролезть петушком?!
Не думай! — 
Рука наклоняется вниз его. 
Грозится
сухой 
  в подмостную кручу. 
— Не думай бежать!
     Это я 
вызвал. 
Найду.
    Загоню. 
   Доконаю. 
     Замучу! 
Там,
в городе, 
праздник. 
  Я слышу гром его. 
Так что ж!
   Скажи, чтоб явились они. 
Постановленье неси исполкомово.
Мýку мою конфискуй,
 отмени. 
Пока
  по этой 
по Невской 
     по глуби 
спаситель-любовь
  не придет ко мне, 
скитайся ж и ты,
      и тебя не полюбят. 
Греби!
    Тони меж домовьих камней! — 	

Спасите!	Стой, подушка!
    Напрасное тщенье. 
Лапой гребу — 
    плохое весло. 
Мост сжимается.
       Невским течением 
меня несло,
     несло и несло. 
Уже я далёко.
 Я, может быть, зá день. 
За дéнь
от тени моей с моста. 
Но гром его голоса гонится сзади.
В погоне угроз паруса распластал.
— Забыть задумал невский блеск?!
Ее заменишь?!
  Некем! 
По гроб запомни переплеск,
плескавший в «Человеке». —
Начал кричать.
   Разве это осилите?! 
Буря басит — 
 не осилить вовек. 
Спасите! Спасите! Спасите! Спасите!
Там
на мосту 
на Неве 
      человек! 	
Фантасти-
ческая реаль-
ность

	

II

НОЧЬ ПОД РОЖДЕСТВО

Бегут берега — 
   за видом вид. 
Подо мной — 
  подушка-лед. 
Ветром ладожским гребень завит.
Летит
   льдышка-плот. 
Спасите! — сигналю ракетой слов.
Падаю, качкой добитый.
Речка кончилась — 
    море росло. 
Океан — 
 большой до обиды. 
Спасите!
Спасите!.. 
   Сто раз подряд 
реву батареей пушечной.
Внизу
   подо мной 
растет квадрат, 
остров растет подушечный.
Замирает, замирает,
    замирает гул. 
Глуше, глуше, глуше...
Никаких морей.
     Я — 
      на снегу. 
Кругом — 
   вёрсты суши. 
Суша — слово.
   Снегами мокра. 
Подкинут метельной банде я.
Что за земля?
Какой это край? 
Грен-
   лап- 
   люб-ландия? 	

Боль были	Из облака вызрела лунная дынка,
cтенý постепенно в тени оттеня.
Парк Петровский.
 Бегу. 
  Ходынка 
за мной.
       Впереди Тверской простыня. 
А-у-у-у!
       К Садовой аж выкинул «у»! 
Оглоблей
  или машиной, 
но только
  мордой 
аршин в снегу. 
Пулей слова матершины.
«От нэпа ослеп?!
Для чего глаза впря́жены?!
Эй, ты!
     Мать твою разнэп! 
Ряженый!»
Ах!
      Да ведь 
я медведь.
Недоразуменье!
     Надо — 
    прохожим, 
что я не медведь, 
       только вышел похожим. 	

Спаситель	Вон
от заставы 
   идет человечек. 
За шагом шаг вырастает короткий.
Луна
 голову вправила в венчик. 
Я уговорю,
     чтоб сейчас же, 
   чтоб в лодке. 
Это — спаситель!
 Вид Иисуса. 
Спокойный и добрый,
 венчанный в луне. 
Он ближе.
   Лицо молодое безусо. 
Совсем не Исус.
     Нежней. 
     Юней. 
Он ближе стал,
    он стал комсомольцем. 
Без шапки и шубы.
  Обмотки и френч. 
То сложит руки,
     будто молится. 
То машет,
  будто на митинге речь. 
Вата снег.
  Мальчишка шел по вате. 
Вата в золоте — 
      чего уж пошловатей?! 
Но такая грусть,
     что стой 
     и грустью ранься! 
Расплывайся в процыганенном романсе.	

Романс	Мальчик шел, в закат глаза уставя.
Был закат непревзойдимо желт.
Даже снег желтел в Тверской заставе.
Ничего не видя, мальчик шел.
Шел,
вдруг
встал.
В шелк
рук
сталь.
С час закат смотрел, глаза уставя,
за мальчишкой легшую кайму.
Снег, хрустя, разламывал суставы.
Для чего?
   Зачем? 
Кому? 
Был вором-ветром мальчишка обыскан.
Попала ветру мальчишки записка.
Стал ветер Петровскому парку звонить:
— Прощайте...
   Кончаю... 
     Прошу не винить... 	

Ничего не поделаешь	До чего ж
на меня похож!
Ужас.
   Но надо ж! 
Дернулся к луже. 
Залитую курточку стягивать стал.
Ну что ж, товарищ!
   Тому еще хуже — 
семь лет он вот в это же смотрит с моста.
Напялил еле — 
    другого калибра. 
Никак не намылишься — 
     зубы стучат. 
Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил.
Гляделся в льдину...
    бритвой луча... 
Почти,
     почти такой же самый. 
Бегу.
 Мозги шевелят адресами. 
Во-первых,
     на Пресню, 
  туда, 
   по задворкам. 
Тянет инстинктом семейная норка.
За мной
       всероссийские, 
   теряясь точкой, 
сын за сыном,
  дочка за дочкой. 	

Всехные родители	— Володя!
    На Рождество! 
Вот радость!
       Радость-то во!.. — 
Прихожая тьма.
    Электричество комната. 
Сразу — 
наискось лица родни. 
— Володя!
    Господи! 
     Что это? 
     В чем это? 
Ты в красном весь.
   Покажи воротник! 
— Не важно, мама,
   дома вымою. 
Теперь у меня раздолье — 
вода. 
Не в этом дело.
    Родные! 
    Любимые! 
Ведь вы меня любите?
 Любите? 
  Да? 
Так слушайте ж!
     Тетя! 
Сестры! 
Мама! 
Туши́те елку!
 Заприте дом! 
Я вас поведу...
   вы пойдете... 
    Мы прямо... 
сейчас же...
      все 
     возьмем и пойдем. 
Не бойтесь — 
  это совсем недалёко — 
600 с небольшим этих крохотных верст.
Мы будем там во мгновение ока.
Он ждет.
 Мы вылезем прямо на мост. 
— Володя,
   родной, 
  успокойся! — 
   Но я им 
на этот семейственный писк голосков:
— Так что ж?!
  Любовь заменяете чаем? 
Любовь заменяете штопкой носков?	

Путеше-
ствие 
с мамой	Не вы — 
 не мама Альсандра Альсеевна. 
Вселенная вся семьею засеяна.
Смотрите,
   мачт корабельных щетина — 
в Германию врезался Одера клин.
Слезайте, мама,
     уже мы в Штеттине. 
Сейчас,
      мама, 
 несемся в Берлин. 
Сейчас летите, мотором урча, вы:
Париж,
      Америка, 
Бруклинский мост, 
Сахара,
     и здесь 
  с негритоской курчавой 
лакает семейкой чаи́ негритос.
Сомнете периной
 и волю 
      и камень. 
Коммуна — 
и то завернется комом. 
Столетия
 жили своими домками 
и нынче зажили своим домкомом!
Октябрь прогремел,
    карающий, 
судный. 
Вы
      под его огнепёрым крылом 
расставились,
 разложили посудины. 
Паучьих волос не расчешешь колом.
Исчезни, дом,
 родимое место! 
Прощайте! — 
 Отбросил ступéней последок. 
— Какое тому поможет семейство?!
Любовь цыплячья!
   Любвишка наседок! 	

Преснен-
ские миражи	Бегу и вижу — 
    всем в виду 
кудринскими вышками
себе навстречу
   сам 
  иду 
с подарками под мышками.
Мачт крестами на буре распластан,
корабль кидает балласт за балластом.
Будь проклята,
   опустошенная легкость! 
Домами оскалила скáлы далекость.
Ни люда, ни заставы нет.
Горят снега,
      и гóло. 
И только из-за ставенек
в огне иголки елок.
Ногам вперекор,
     тормозами на быстрые 
вставали стены, окнами выстроясь.
По стеклам
    тени 
     фигурками тира 
вертелись в окне,
зазывали в квартиры. 
С Невы не сводит глаз,
  продрог, 
стоит и ждет — 
     помогут. 
За первый встречный за порог
закидываю ногу.
В передней пьяный проветривал бредни.
Стрезвел и дернул стремглав из передней.
Зал заливался минуты две:
— Медведь,
      медведь, 
      медведь, 
      медв-е-е-е-е... — 	

Муж Феклы Давидовны со мной 
и со всеми знакомыми	Потом,
     извертясь вопросительным знаком, 
хозяин полглаза просунул:
— Однако! 
Маяковский!
Хорош медведь! — 
Пошел хозяин любезностями медоветь:
— Пожалуйста!
    Прошу-с. 
     Ничего — 
я боком. 
Нечаянная радость-с, как сказано у Блока.
Жена — Фекла Двидна.
Дочка,
точь-в-точь
     в меня, видно — 
семнадцать с половиной годочков.
А это...
     Вы, кажется, знакомы?! — 
Со страха к мышам ушедшие в норы,
из-под кровати полезли партнеры.
Усища — 
  к стеклам ламповым пыльники — 
из-под столов пошли собутыльники.
Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели.
Весь безлицый парад подсчитать ли?
Идут и идут процессией мирной.
Блестят из бород паутиной квартирной.
Все так и стоит столетья,
     как было. 
Не бьют — 
    и не тронулась быта кобыла. 
Лишь вместо хранителей ду́хов и фей
ангел-хранитель — 
   жилец в галифе. 
Но самое страшное:
    по росту, 
     по коже 
одеждой,
 сама походка моя! — 
в одном
узнал — 
близнецами похожи — 
себя самого — 
   сам 
   я. 
С матрацев,
      вздымая постельные тряпки, 
клопы, приветствуя, подняли лапки.
Весь самовар рассиялся в лучики — 
хочет обнять в самоварные ручки.
В точках от мух
    веночки 
   с обоев 
венчают голову сами собою.
Взыграли туш ангелочки-горнисты,
пророзовев из иконного глянца.
Исус,
  приподняв 
      венок тернистый, 
любезно кланяется.
Маркс,
     впряженный в алую рамку, 
и то тащил обывательства лямку.
Запели птицы на каждой на жердочке,
герани в ноздри лезут из кадочек.
Как были
  сидя сняты 
      на корточках, 
радушно бабушки лезут из карточек.
Раскланялись все,
 осклабились враз; 
кто басом фразу,
      кто в дискант 
дьячком. 
— С праздничком!
С праздничком! 
С праздничком! 
С праздничком! 
С празд-
нич- 
 ком! — 
Хозяин
      то тронет стул, 
  то дунет, 
сам со скатерти крошки вымел.
— Да я не знал!..
Да я б накануне... 
Да, я думаю, занят...
     Дом... 
 Со своими... 	

Бессмыс-
ленные просьбы	Мои свои?!
      Д-а-а-а — 
 это особы. 
Их ведьма разве сыщет на венике!
Мои свои
  с Енисея 
  да с Оби 
идут сейчас,
      следят четвереньки. 
Какой мой дом?!
Сейчас с него.
Подушкой-льдом
плыл Невой — 
мой дом
меж дамб
стал льдом,
и там...
Я брал слова
то самые вкрадчивые, 
то страшно рыча,
то вызвоня лирово. 
От выгод — 
       на вечную славу сворачивал, 
молил,
    грозил, 
  просил, 
агитировал. 
— Ведь это для всех...
 для самих... 
      для вас же... 
Ну, скажем, «Мистерия» — 
  ведь не для себя ж?! 
Поэт там и прочее...
     Ведь каждому важен... 
Не только себе ж — 
     ведь не личная блажь... 
Я, скажем, медведь, выражаясь грубо...
Но можно стихи...
 Ведь сдирают шкуру?! 
Подкладку из рифм поставишь — 
     и шуба!.. 
Потом у камина...
там кофе... 
   курят... 
Дело пустяшно:
     ну, минут на десять... 
Но нужно сейчас,
пока не поздно... 
Похлопать может...
   Сказать — 
       надейся!.. 
Но чтоб теперь же...
    чтоб это серьезно... — 
Слушали, улыбаясь, именитого скомороха.
Катали пó столу хлебные мякиши.
Слова об лоб
и в тарелку — 
  горохом. 
Один расчувствовался,
  вином размягший: 
— Поооостой...
    поооостой... 
Очень даже и просто.
Я пойду!..
   Говорят, он ждет... 
     на мосту... 
Я знаю...
Это на углу Кузнецкого мóста. 
Пустите!
Ну-кося! — 
По углам — 
      зуд: 
     — Наззз-ю-зззюкался! 
Будет ныть!
Поесть, попить,
попить, поесть — 
и за 66!
Теорию к лешему!
Нэп — 
     практика. 
Налей,
    нарежь ему. 
Футурист,
   налягте-ка! — 
Ничуть не смущаясь челюстей целостью,
пошли греметь о челюсть челюстью.
Шли
 из артезианских прорв 
меж рюмкой
       слова поэтических споров. 
В матрац,
  поздоровавшись, 
 влезли клопы. 
На вещи насела столетняя пыль.
А тот стоит — 
   в перила вбит. 
Он ждет,
 он верит: 
  скоро! 
Я снова лбом,
  я снова в быт 
вбиваюсь слов напором.
Опять
   атакую и вкривь и вкось. 
Но странно:
     слова проходят насквозь. 	

Необычай-
ное	Стихает бас в комариные трельки.
Подбитые воздухом, стихли тарелки.
Обои,
   стены 
      блёкли... 
      блёкли... 
Тонули в серых тонах офортовых.
Со стенки
   на город разросшийся 
   Бёклин 
Москвой расставил «Остров мертвых».
Давным-давно.
    Подавно — 
теперь.
     И нету проще! 
Вон
в лодке, 
      скутан саваном, 
недвижный перевозчик.
Не то моря,
     не то поля — 
их шорох тишью стерт весь.
А за морями — 
    тополя 
возносят в небо мертвость.
Что ж — 
 ступлю! 
И сразу 
     тополи 
сорвались с мест,
пошли, 
     затопали. 
Тополи стали спокойствия мерами,
ночей сторожами,
 милиционерами. 
Расчетверившись,
 белый Харон 
стал колоннадой почтамтских колонн.	

Деваться некуда	Так с топором влезают в сон,
обметят спящелобых — 
и сразу
     исчезает все, 
и видишь только обух.
Так барабаны улиц
   в сон 
войдут,
      и сразу вспомнится, 
что вот тоска
 и угол вон, 
за ним
    она — 
 виновница. 
Прикрывши окна ладонью угла,
стекло за стеклом вытягивал с краю.
Вся жизнь
   на карты окон легла. 
Очко стекла — 
    и я проиграю. 
Арап — 
миражей шулер — 
  по окнам 
разметил нагло веселия крап.
Колода стекла
  торжеством яркоогним 
сияет нагло у ночи из лап.
Как было раньше — 
     вырасти б, 
стихом в окно влететь.
Нет,
никни к стéнной сырости. 
И стих
    и дни не те. 
Морозят камни.
     Дрожь могил. 
И редко ходят веники.
Плевками,
   снявши башмаки, 
вступаю на ступеньки.
Не молкнет в сердце боль никак,
кует к звену звено.
Вот так,
убив, 
  Раскольников 
пришел звенеть в звонок.
Гостьё идет по лестнице...
Ступеньки бросил — 
       стенкою. 
Стараюсь в стенку вплесниться
и слышу — 
     струны тенькают. 
Быть может, села
вот так 
     невзначай она. 
Лишь для гостей,
для широких масс. 
А пальцы
  сами 
   в пределе отчаянья 
ведут бесшабашье, над горем глумясь.	

Друзья	А вóроны гости?!
   Дверье крыло
раз сто по бокам коридора исхлопано.
Горлань горланья,
 оранья орлó
ко мне доплеталось пьяное дóпьяна.
Полоса
щели.
Голосá
еле:
«Аннушка — 
ну и румянушка!»
Пироги...
 Печка... 
Шубу...
     Помогает... 
  С плечика... 
Сглушило слова уанстепным темпом,
и снова слова сквозь темп уанстепа:
«Что это вы так развеселились?
Разве?!»
Сли́лись... 
Опять полоса осветила фразу.
Слова непонятны — 
      особенно сразу. 
Слова так
  (не то чтоб со зла): 
«Один тут сломал ногу,
так вот веселимся, чем бог послал,
танцуем себе понемногу».
Да,
      их голосá.
   Знакомые выкрики. 
Застыл в узнаванье,
    расплющился, нем, 
фразы крою́ по выкриков выкройке.
Да — 
  это они — 
      они обо мне. 
Шелест.
      Листают, наверное, ноты. 
«Ногу, говорите?
       Вот смешно-то!» 
И снова
в тостах стаканы исчоканы, 
и сыплют стеклянные искры из щек они.
И снова
пьяное: 
     «Ну и интересно! 
Так, говорите, пополам и треснул?»
«Должен огорчить вас, как ни грустно,
не треснул, говорят,
     а только хрустнул». 
И снова
хлопанье двери и карканье, 
и снова танцы, полами исшарканные.
И снова
стен раскаленные степи 
под ухом звенят и вздыхают в тустепе.	

Только б 
не ты	Стою у стенки.
    Я не я. 
Пусть бредом жизнь смололась.
Но только б, только б не ея
невыносимый голос!
Я день,
      я год обыденщине прéдал, 
я сам задыхался от этого бреда.
Он
      жизнь дымком квартирошным выел. 
Звал:
 решись 
      с этажей 
      в мостовые! 
Я бегал от зова разинутых окон,
любя убегал.
       Пускай однобоко, 
пусть лишь стихом,
   лишь шагами ночными — 
строчишь,
   и становятся души строчными, 
и любишь стихом,
 а в прозе немею. 
Ну вот, не могу сказать,
   не умею. 
Но где, любимая,
где, моя милая, 
где
      — в песне! — 
 любви моей изменил я? 
Здесь
  каждый звук, 
  чтоб признаться, 
 чтоб кликнуть. 
А только из песни — ни слова не выкинуть.
Вбегу на трель,
    на гаммы. 
В упор глазами
    в цель! 
Гордясь двумя ногами,
Ни с места! — крикну. —
Цел! — 
Скажу:
      — Смотри, 
   даже здесь, дорогая, 
стихами громя обыденщины жуть,
имя любимое оберегая,
тебя
в проклятьях моих 
 обхожу. 
Приди,
     разотзовись на стих. 
Я, всех оббегав, — тут.
Теперь лишь ты могла б спасти.
Вставай!
Бежим к мосту! — 
Быком на бойне
     под удар 
башку мою нагнул.
Сборю себя,
      пойду туда. 
Секунда — 
     и шагну. 	

Шагание стиха	Последняя самая эта секунда,
секунда эта
     стала началом, 
началом
невероятного гуда. 
Весь север гудел.
       Гудения мало. 
По дрожи воздушной,
по колебанью 
догадываюсь — 
     оно над Любанью. 
По холоду,
    по хлопанью дверью 
догадываюсь — 
     оно над Тверью. 
По шуму — 
     настежь окна раскинул — 
догадываюсь — 
     кинулся к Клину. 
Теперь грозой Разумовское зáлил.
На Николаевском теперь
    на вокзале. 
Всего дыхание одно,
а под ногой
     ступени 
пошли,
     поплыли ходуном, 
вздымаясь в невской пене.
Ужас дошел.
       В мозгу уже весь. 
Натягивая нервов строй,
разгуживаясь все и разгуживаясь,
взорвался,
   пригвоздил: 
 — Стой! 
Я пришел из-за семи лет,
из-за верст шести ста,
пришел приказать:
  Нет! 
Пришел повелеть:
 Оставь! 
Оставь!
      Не надо 
     ни слова, 
ни просьбы. 
Что толку — 
тебе 
 одному 
удалось бы?! 
Жду,
 чтоб землей обезлюбленной 
     вместе, 
чтоб всей
  мировой 
   человечьей гущей. 
Семь лет стою,
    буду и двести 
стоять пригвожденный
  этого ждущий. 
У лет на мосту
   на презренье, 
    на смéх, 
земной любви искупителем значась,
должен стоять,
   стою за всех, 
за всех расплачу́сь,
    за всех расплáчусь. 	

Ротонда	Стены в тустепе ломались
нá три, 
нa четверть тона ломались,
  на стó...
Я, стариком,
на каком-то Монмартре 
лезу — 
     стотысячный случай — 
 на стол. 
Давно посетителям осточертело.
Знают заранее
  всё, как по нотам: 
буду звать
  (новое дело!) 
куда-то идти,
спасать кого-то. 
В извинение пьяной нагрузки
хозяин гостям объясняет:
      — Русский! — 
Женщины — 
мяса и тряпок вязáнки — 
смеются,
стащить стараются 
  зá ноги: 
«Не пойдем.
      Дудки! 
Мы — проститутки».
Быть Сены полосе б Невой!
Грядущих лет брызгóй
хожу по мгле по Сéновой
всей нынчести изгой.
Сажéнный,
обсмеянный, 
сáженный, 
     битый, 
в бульварах
     ору через каски военщины: 
— Под красное знамя!
 Шагайте! 
  По быту! 
Сквозь мозг мужчины!
 Сквозь сердце 
   женщины! — 
Сегодня
       гнали 
  в особенном раже. 
Ну и жара же!	

Полу-
смерть	Надо
  немного обветрить лоб. 
Пойду,
    пойду, куда ни вело б. 
Внизу свистят сержанты-трельщики.
Тело
 с панели 
  уносят метельщики. 
Рассвет.
       Подымаюсь сенскою сенью, 
синематографской серой тенью.
Вот — 
    гимназистом смотрел их 
 с парты — 
мелькают сбоку Франции карты.
Воспоминаний последним током
тащился прощаться
   к странам Востока. 	

Случайная станция	С разлету рванулся — 
 и стал, 
     и нá мель. 
Лохмотья мои зацепились штанами.
Ощупал — 
    скользко, 
     луковка точно. 
Большое очень.
    Испозолочено. 
Под луковкой
 колоколов завыванье. 
Вечер зубцы стенные выкаймил.
На Иване я
Великом.
Вышки кремлевские пиками.
Московские окна
видятся еле. 
Весело.
     Елками зарождествели. 
В ущелья кремлёвы волна ударяла:
то песня,
то звона рождественский вал. 
С семи холмов,
    низвергаясь Дарьялом, 
бросала Тереком
      праздник 
Москва. 
Вздымается волос.
  Лягушкою тужусь. 
Боюсь — 
 оступлюсь на одну только пядь, 
и этот
   старый 
рождественский ужас 
меня
по Мясницкой закружит опять. 	

Повторе-
ние прой-
денного	Руки крестом,
 крестом 
на вершине, 
ловлю равновесие,
   страшно машу. 
Густеет ночь,
не вижу в аршине. 
Луна.
  Подо мною 
      льдистый Машук. 
Никак не справлюсь с моим равновесием,
как будто с Вербы — 
      руками картонными. 
Заметят.
       Отсюда виден весь я. 
Смотрите — 
Кавказ кишит Пинкертонами. 
Заметили.
   Всем сообщили сигналом. 
Любимых,
   друзей 
человечьи ленты 
со всей вселенной сигналом согнало.
Спешат рассчитаться,
идут дуэлянты. 
Щетинясь,
    щерясь 
 еще и еще там... 
Плюют на ладони.
  Ладонями сочными, 
руками,
ветром, 
нещадно, 
 без счета 
в мочалку щеку истрепали пощечинами.
Пассажи — 
     перчаточных лавок початки, 
дамы,
   духи развевая паточные, 
снимали,
 в лицо швыряли перчатки, 
швырялись в лицо магазины перчаточные.
Газеты,
      журналы, 
зря не глазейте! 
На помощь летящим в морду вещам
ругней
    за газетиной взвейся газетина. 
Слухом в ухо!
 Хватай, клевеща! 
И так я калека в любовном боленье.
Для ваших оставьте помоев ушат.
Я вам не мешаю.
       К чему оскорбленья! 
Я только стих,
   я только душа. 
А снизу:
— Нет! 
      Ты враг наш столетний. 
Один уж такой попался — 
 гусар! 
Понюхай порох,
     свинец пистолетный. 
Рубаху враспашку!
  Не празднуй трусá! — 	

Последняя смерть	Хлеще ливня,
 грома бодрей, 
бровь к брови,
  ровненько, 
со всех винтовок,
со всех батарей, 
с каждого маузера и браунинга,
с сотни шагов,
   с десяти, 
   с двух, 
в упор — 
  за зарядом заряд. 
Станут, чтоб перевесть дух,
и снова свинцом сорят.
Конец ему!
     В сердце свинец! 
Чтоб не было даже дрожи!
В конце концов — 
   всему конец. 
Дрожи конец тоже.	

То, что осталось	Окончилась бойня.
   Веселье клокочет. 
Смакуя детали, разлезлись шажком.
Лишь на Кремле
      поэтовы клочья 
сияли по ветру красным флажком.
Да небо
       по-прежнему 
лирикой звéздится. 
Глядит
     в удивленье небесная звездь — 
затрубадури́ла Большая Медведица.
Зачем?
     В королевы поэтов пролезть? 
Большая,
неси по векам-Араратам 
сквозь небо потопа
   ковчегом-ковшом! 
С борта
      звездолетом 
    медведьинским братом 
горланю стихи мирозданию в шум.
Скоро!
    Скоро! 
 Скоро! 
В пространство!
     Пристальней! 
Солнце блестит горы.
Дни улыбаются с пристани.	

	
Прошение на имя.....

Прошу вас, товарищ химик,
заполните сами!

Пристает ковчег.
       Сюда лучами! 
При́стань.
    Эй! 
   Кидай канат ко мне! 
И сейчас же
      ощутил плечами 
тяжесть подоконничьих камней.
Солнце
     ночь потопа высушило жаром. 
У окна
    в жару встречаю день я. 
Только с глобуса — гора Килиманджаро.
Только с карты африканской — Кения.
Голой головою глобус.
Я над глобусом
    от горя горблюсь. 
Мир
хотел бы 
в этой груде гóря 
настоящие облапить груди-горы.
Чтобы с полюсов
по всем жильям 
лаву раскатил, горящ и каменист,
так хотел бы разрыдаться я,
медведь-коммунист.
Столбовой отец мой
      дворянин, 
кожа на моих руках тонка.
Может,
     я стихами выхлебаю дни, 
и не увидав токарного станка.
Но дыханием моим,
    сердцебиеньем, 
 голосом, 
каждым острием издыбленного в ужас
      волоса, 
дырами ноздрей,
       гвоздями глаз, 
зубом, исскрежещенным в звериный лязг,
ёжью кожи,
     гнева брови сборами, 
триллионом пор,
дословно — 
всеми пóрами 
в осень,
в зиму, 
в весну, 
в лето, 
в день,
     в сон 
не приемлю,
       ненавижу это 
все.
Все,
что в нас 
 ушедшим рабьим вбито, 
все,
что мелочи́нным роем 
оседало
      и осело бытом 
даже в нашем
 краснофлагом строе. 
Я не доставлю радости
видеть,
     что сам от заряда стих. 
За мной не скоро потянете
об упокой его душу таланте.
Меня
  из-за угла 
    ножом можно. 
Дантесам в мой не целить лоб.
Четырежды состарюсь — четырежды омоложенный,
до гроба добраться чтоб.
Где б ни умер,
  умру поя. 
В какой трущобе ни лягу,
знаю — 
достоин лежать я 
с легшими под красным флагом.
Но за что ни лечь — 
     смерть есть смерть. 
Страшно — не любить,
   ужас — не сметь. 
За всех — пуля,
    за всех — нож. 
А мне когда?
       А мне-то что ж? 
В детстве, может,
на самом дне, 
десять найду
сносных дней. 
А то, что другим?!
  Для меня б этого! 
Этого нет.
    Видите — 
нет его! 
Верить бы в загробь!
      Легко прогулку 
   пробную. 
Стоит
   только руку протянуть — 
пуля
мигом 
    в жизнь загробную 
начерти́т гремящий путь.
Что мне делать,
    если я 
вовсю, 
всей сердечной мерою,
в жизнь сию,
сей
      мир
      верил, 
   верую. 	

Вера	Пусть во что хотите жданья удлинятся — 
вижу ясно,
    ясно до галлюцинаций. 
До того,
       что кажется — 
   вот только с этой 
рифмой 
развяжись,
и вбежишь
    по строчке 
в изумительную 
     жизнь. 
Мне ли спрашивать — 
  да эта ли? 
    Да та ли?! 
Вижу,
   вижу ясно, до деталей. 
Воздух в воздух,
     будто камень в камень, 
недоступная для тленов и крошений,
рассиявшись,
высится веками 
мастерская человечьих воскрешений.
Вот он,
      большелобый 
тихий химик, 
перед опытом наморщил лоб.
Книга — 
«Вся земля», — 
     выискивает имя. 
Век двадцатый.
    Воскресить кого б? 
— Маяковский вот...
      Поищем ярче лица — 
недостаточно поэт красив. —
Крикну я
  вот с этой, 
      с нынешней 
     страницы: 
— Не листай страницы!
    Воскреси! 	

Надежда

	Сердце мне вложи!
   Крови́щу — 
   до последних жил. 
В череп мысль вдолби!
Я свое, земное, не дожи́л,
на земле
свое не долюбил. 
Был я сажень ростом.
А на что мне сажень? 
Для таких работ годна и тля.
Перышком скрипел я, в комнатенку всажен,
вплющился очками в комнатный футляр.
Что хотите, буду делать даром — 
чистить,
мыть, 
   стеречь, 
  мотаться, 
   месть. 
Я могу служить у вас
      хотя б швейцаром. 
Швейцары у вас есть?
Был я весел — 
   толк веселым есть ли, 
если горе наше непролазно?
Нынче
    обнажают зубы если, 
только чтоб хватить,
     чтоб 
      лязгнуть. 
Мало ль что бывает — 
  тяжесть 
или горе... 
Позовите!
  Пригодится шутка дурья. 
Я шарадами гипербол,
аллегорий 
буду развлекать,
      стихами балагуря. 
Я любил...
    Не стоит в старом рыться. 
Больно?
       Пусть... 
     Живешь и болью дорожась. 
Я зверье еще люблю — 
   у вас 
     зверинцы 
есть?
  Пустите к зверю в сторожа. 
Я люблю зверье.
      Увидишь собачонку — 
тут у булочной одна — 
  сплошная плешь, — 
из себя
    и то готов достать печенку. 
Мне не жалко, дорогая,
  ешь! 	

Любовь	Может,
      может быть, 
    когда-нибудь, 
     дорожкой зоологических аллей 
и она — 
она зверей любила — 
тоже ступит в сад, 
улыбаясь,
  вот такая, 
    как на карточке в столе. 
Она красивая — 
      ее, наверно, воскресят. 
Ваш
тридцатый век 
   обгонит стаи 
сердце раздиравших мелочей.
Нынче недолюбленное
  наверстаем 
звездностью бесчисленных ночей.
Воскреси
 хотя б за то, 
что я 
  поэтом 
ждал тебя,
   откинул будничную чушь! 
Воскреси меня
   хотя б за это! 
Воскреси — 
       свое дожить хочу! 
Чтоб не было любви — служанки
замужеств,
    похоти, 
  хлебов. 
Постели прокляв,
встав с лежанки, 
чтоб всей вселенной шла любовь.
Чтоб день,
   который горем старящ, 
не христарадничать, моля.
Чтоб вся
на первый крик: 
      — Товарищ! — 
оборачивалась земля.
Чтоб жить
   не в жертву дома дырам. 
Чтоб мог
в родне 
      отныне 
    стать 
отец, 
 по крайней мере, миром, 
землей, по крайней мере, — мать.

1923 	
ХОРОШО! 

Октябрьская поэма

1

Время —
  вещь 
    необычайно длинная, — 
были времена —
прошли былинные. 
Ни былин, 
    ни эпосов, 
ни эпопей. 
Телеграммой 
лети, 
  строфа! 
Воспаленной губой 
    припади 
    и попей 
из реки 
      по имени — «Факт». 
Это время гудит 
      телеграфной струной, 
это 
      сердце 
   с правдой вдвоем. 
Это было 
  с бойцами, 
или страной, 
или 
в сердце 
было 
  в моем. 
Я хожу, 
      чтобы, с этою 
книгой побыв, 
из квартирного 
    мирка 
шел опять 
  на плечах 
    пулеметной пальбы, 
как штыком, 
      строкой 
     просверкав. 
Чтоб из книги, 
  через радость глаз, 
от свидетеля 
       счастливого, — 
в мускулы 
   усталые 
  лилась 
строящая 
 и бунтующая сила. 
Этот день 
  воспевать 
    никого не наймем. 
Мы 
распнем 
карандаш на листе, 
чтобы шелест страниц,
 как шелест знамен, 
надо лбами 
     годов 
шелестел. 

2

«Кончайте войну! 
  Довольно! 
     Будет! 
 В этом 
   голодном 
году — 
невмоготу.
Врали: 
    «народа — 
  свобода, 
  вперед, 
       эпоха, 
заря...» — 
и зря.
Где 
земля, 
   и где 
     закон, 
 чтобы землю 
 выдать 
    к лету? — 
Нету!
Что же 
     дают 
за февраль, 
    за работу, 
      за то, 
        что с 
        фронтов не бежишь? — 
Шиш.
На шее
     кучей 
Гучковы, 
 черти, 
     министры, 
         Родзянки... 
Мать их зá ноги!
Власть
     к богатым 
рыло 
  воротит — 
       чего 
       подчиняться 
         ей?!. 
Бей!!» 
То громом,
    то шепотом 
  этот ропот 
сползал 
       из Керенской 
тюрьмы-решета. 
В деревни 
   шел 
  по травам и тропам, 
в заводах 
  сталью зубов скрежетал. 
Чужие 
    партии 
  бросали швырком. 
— На что им
сбор 
 болтунов 
  дался́?! — 
И отдавали 
     большевикам 
гроши, 
    и силы, 
  и голоса. 
До сáмой 
   мужичьей 
     земляной башки 
докатывалась слава, — 
  лилáсь 
 и слы́ла, 
что есть 
       за мужиков 
    какие-то 
   «большаки» 
— у-у-у! 
        Сила! — 

3

Царям 
    дворец 
  построил Растрелли. 
Цари рождались,
       жили, 
   старели. 
Дворец 
      не думал 
      о вертлявом постреле, 
не гадал,
что в кровати, 
  царицам вверенной, 
раскинется 
    какой-то 
    присяжный поверенный. 
От орлов, 
  от власти, 
    одеял и кру́жевца 
голова 
    присяжного поверенного 
  кружится. 
Забывши 
 и классы 
 и партии, 
идет 
на дежурную речь. 
Глаза 
   у него 
      бонапартьи 
и цвета 
      защитного 
  френч. 
Слова и слова. 
   Огнесловая лава. 
Болтает 
      сорокой радостной. 
Он сам 
     опьянен 
     своею славой 
пьяней, 
      чем сорокаградусной. 
Слушайте,
   пока не устанете, 
как щебечет 
     иной адъютантик: 
«Такие случаи были — 
он едет
      в автомобиле. 
Узнавши,
 кто 
       и который, — 
толпа 
   распрягла моторы! 
Взамен
     лошадиной силы 
сама 
на руках носила!» 
В аплодисментном 
   плеске 
премьер 
проплывает 
      над Невским, 
и дамы, 
      и дети-пузанчики 
кидают 
цветы и розáнчики. 
Если ж
с безработы 
загрустится, 
сам 
себя 
уверенно и быстро 
назначает — 
 то военным, 
то юстиции, 
то каким-нибудь 
       еще 
      министром. 
И вновь 
       возвращается, 
 сказанув, 
ворочать дела 
  и вертеть казну. 
Подмахивает подписи 
достойно 
 и старательно. 
«Аграрные? 
      Беспорядки? 
     Ряд? 
Пошлите, 
  этот, 
   как его, — 
карательный 
отряд!
Ленин?
      Большевики? 
      Арестуйте и выловите! 
Что? 
 Не дают? 
  Не слышу без очков. 
Кстати... 
 об его превосходительстве... 
    Корнилове... 
Нельзя ли 
  сговориться 
сюда 
  казачков?! 
Их величество? 
    Знаю. 
       Ну да!.. 
И руку жал. 
     Какая ерунда! 
Императора?
На воду? 
И черную корку? 
При чем тут Совет?
    Приказываю 
   туда, 
в Лондон,
   к королю Георгу». 
Пришит к истории, 
   пронумерован 
      и скрéплен, 
и его 
  рисуют — 
      и Бродский и Репин. 

4

Петербургские окна. 
     Синё и темно. 
Город 
   сном 
    и покоем скован. 
НО
не спит
      мадам Кускова. 
Любовь
      и страсть вернулись к старушке. 
Кровать
      и мечты 
     розоватит восток. 
Ее 
    вóлос 
 пожелтелые стружки 
причудливо
      склеил 
   слезливый восторг. 
С чего это 
   девушка 
  сохнет и вянет? 
Молчит... 
  но чувство, 
видать, великó.
Ее 
     утешает 
    усатая няня, 
видавшая виды, —
   Пе Эн Милюков. 
«Не спится, няня... 
  Здесь так душно... 
Открой окно 
да сядь ко мне». 
— Кускова, 
     что с тобой? — 
  «Мне скушно... 
Поговорим о старине».
— О чем, Кускова? 
    Я, 
 бывало, 
хранила 
       в памяти 
немало 
старинных былей,
  небылиц — 
и про царей 
      и про цариц. 
И я б, 
   с моим умишком хилым, — 
короновала б 
Михаила. 
Чем брать 
  династию 
    чужую... 
Да ты
   не слушаешь меня?! — 
«Ах, няня, няня, 
     я тоскую. 
Мне тошно, милая моя.
Я плакать, 
   я рыдать готова...» 
— Господь помилуй 
      и спаси... 
Чего ты хочешь? 
      Попроси. 
Чтобы тебе 
      на нас 
  не дуться, 
дадим свобод 
 и конституций... 
Дай 
окроплю 
речей водою 
горящий бунт... — 
  «Я не больна. 
Я... 
      знаешь, няня...
 влюблена...» 
— Дитя мое, 
господь с тобою! — 
И Милюков 
      ее 
   с мольбой 
крестил 
      профессорской рукой. 
— Оставь, Кускова,
    в наши лета 
любить 
      задаром 
     смысла нету. — 
«Я влюблена», —
шептала 
снова 
в ушко 
    профессору 
  она. 
— Сердечный друг,
    ты нездорова. — 
«Оставь меня, 
  я влюблена». 
— Кускова, 
     нервы, — 
полечись ты... — 
«Ах няня, 
 он такой речистый... 
Ах, няня-няня! 
   няня! 
      Ах! 
Его же ж 
носят на руках. 
А как поет он 
 про свободу... 
Я с ним хочу, — 
       не с ним, 
так в воду». 
Старушка 
  тычется в подушку, 
и только слышно: 
«Саша! — 
    Душка!» 
Смахнувши 
     слезы 
рукавом, 
взревел усастый нянь:
— В кого? 
Да говори ты нараспашку! —
«В Керенского...» 
— В какого? 
      В Сашку? — 
И от признания 
     такого 
лицо 
  расплы́лось 
  Милюкова. 
От счастия 
    профессор óжил: 
— Ну, это что ж — 
    одно и то же! 
При Николае 
и при Саше 
мы 
      сохраним доходы наши. — 
Быть может,
на брегах Невы 
подобных 
   дам 
   видали вы? 

5

Звякая 
    шпорами 
     довоенной выковки, 
аксельбантами
   увешанные до пупов, 
говорили — 
адъютант 
  (в «Селекте» на Лиговке) 
и штабс-капитан 
      Попов. 
«Господин адъютант, 
не возражайте, 
   не дам, — 
скажите, 
чего еще 
поджидаем мы? 
Россию 
      жиды 
 продают жидам, 
и кадровое 
    офицерство 
  уже под жидами! 
Вы, конешно,
 профессор, 
     либерал, 
но казачество, 
  пожалуйста, 
оставьте в покое. 
Например, 
    мое положенье беря, 
это... 
 черт его знает, что это такое! 
Сегодня с денщиком: 
       ору ему 
      — эй, 
наваксь 
      щиблетину, 
    чтоб видеть рыло в ней! — 
И конешно — 
  к матушке, 
     а он меня 
       к моей, 
к матушке, 
   к свет 
      к Елизавете Кирилловне!» 
«Нет, 
  я не за монархию 
  с коронами, 
с орлами, 
НО 
      для социализма
   нужен базис. 
Сначала демократия,
      потом 
  парламент. 
Культура нужна. 
      А мы — 
      Азия-с! 
Я даже — 
   социалист. 
Но не граблю, 
  не жгу. 
Разве можно сразу? 
    Конешно, нет! 
Постепенно, 
       понемногу, 
     по вершочку, 
     по шажку, 
сегодня, 
       завтра, 
    через двадцать лет. 
А эти? 
    От Вильгельма кресты да ленты. 
В Берлине
   выходили 
      с билетом перронным. 
Деньги 
     штаба — 
      шпионы и агéнты. 
В Кресты бы 
тех, 
кто ездит в пломбирóванном!» 
«С этим согласен,
это конешно, 
этой сволочи
 мало повешено». 
«Ленина, 
 который 
 смуту сеет, 
председателем, 
   што ли, 
 совета министров? 
Что ты?! 
Рехнулась, старушка Рассея? 
Касторки прими!
       Поправьсь! 
    Выздоровь! 
Офицерам — 
 Суворова, 
   Голенищева-Кутузова 
благодаря 
  политикам ловким 
быть 
 под началом 
Бронштейна бескартузого, 
какого-то 
 бесштанного 
 Лёвки?! 
Дудки! 
     С казачеством 
шутки плохи́ — 
повыпускаем 
им 
     потроха...» 
И все адъютант 
     — ха да хи — 
Попов 
   — хи да ха. — 
«Будьте дважды прокляты 
и трижды поколейте! 
Господин адъютант, 
     позвольте ухо: 
их 
     ...ревосходительство 
   ...ерал 
      Каледин, 
с Дону, 
     с плеточкой, 
    извольте понюхать! 
Его превосходительство...
Да разве он один?! 
Казачество кубанское, 
 Днепр, 
      Дон...» 
И всё стаканами — 
   дон и динь, 
и шпорами — 
  динь и дон. 
Капитан 
упился, как сова. 
Челядь 
     чайники 
     бесшумно подавала. 
А в конце у Лиговки 
     другие слова 
подымались 
      из подвалов. 
«Я,
      товарищи, — 
       из военной бюры. 
Кончили заседание —
 тóка-тóка. 
Вот тебе, 
 к маузеру, 
   двести бери, 
а это — 
       сто патронов 
к винтовкам. 
Пока соглашатели
 замазывали рты, 
подходит 
 казатчина 
   и самокатчина. 
Приказано 
   питерцам 
     идти на фронты, 
а сюда 
    направляют 
  с Гатчины. 
Вам, 
которые 
с Выборгской стороны, 
вам 
заходить 
с моста Литейного. 
В сумерках,
     тоньше 
   дискантовой струны, 
не галдеть 
   и не делать 
заведенья питейного. 
Я 
    за Лашевичем 
      беру телефон, — 
не задушим, 
     так нас задушат. 
Или 
возьму телефон, 
     или вон 
из тела
     пролетарскую душу. 
Сам 
приехал, 
в пальтишке рваном, — 
ходит, 
    никем не опознан. 
Сегодня,
говорит, 
подыматься рано. 
А послезавтра — 
поздно. 
Завтра, значит.
    Ну, несдобровать им! 
Быть 
 Керéнскому 
 биту и ободрану! 
Уж мы 
     подымем 
      с царёвой кровати 
эту 
      самую 
  Александру Федоровну». 

6

Дул, 
как всегда, 
   октябрь 
 ветрáми 
как дуют 
при капитализме. 
За Троицкий 
        дули 
  авто и трамы, 
обычные 
 рельсы 
      вызмеив. 

Под мостом
     Нева-река, 
по Неве 
      плывут кронштадтцы... 
От винтовок говорка
скоро 
  Зимнему шататься. 
В бешеном автомобиле,
   покрышки сбивши, 
тихий, 
     вроде 
упакованной трубы, 
за Гатчину,
    забившись, 
 улепетывал бывший — 
«В рог, 
     в бараний! 
 Взбунтовавшиеся рабы!..» 
Видят 
   редких звезд глаза, 
окружая 
      Зимний 
     в кольца, 
по Мильонной
    из казарм 
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
    в думах 
   о битве и войске, 
Ильич 
    гримированный 
  мечет шажки, 
да перед картой 
     Антонов с Подвойским 
втыкают 
в места атак 
       флажки. 
Лучше 
    власть 
 добром оставь, 
никуда 
     тебе 

не деться!
Ото всех 
 идут 
  застав 
к Зимнему 
   красногвардейцы. 
Отряды рабочих,
       матросов, 
  голи — 
дошли, 
     штыком домерцав, 
как будто 
 руки 
  сошлись на горле, 
холёном
горле 
  дворца. 
Две тени встало.
       Огромных и шатких. 
Сдвинулись. 
       Лоб о лоб. 
И двор 
     дворцовый 
  руками решетки 
стиснул 
      торс 
      толп. 
Качались 
  две 
 огромных тени 
от ветра 
и пуль скоростей, — 
да пулеметы, 
будто 
   хрустенье 
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы:
«В политику...
  начали... 
   бáловаться... 
Куда 
 против нас 
     бочкаревским дурам?! 
Приказывали б
    на штурм». 
Но тень 
      боролась, 
спутав лапы, — 
и лап 
   никто 
      не разнимал и не рвал. 
Не выдержав
молчания, 
   сдавался слабый — 
уходил
    от испуга, 
      от нервá.
Первым, 
 боязнью одолен, 
снялся 
    бабий батальон. 
Ушли с батарей
     к одиннадцати 
михайловцы или константиновцы...

А Кéренский — 
спрятался, 
   попробуй 
     вымань его! 
Задумывалась 
  казачья башка. 
И 
    редели 
 защитники Зимнего, 
как зубья 
 у гребешка. 

И долго
       длилось 
      это молчанье, 
молчанье надежд
и молчанье отчаянья. 
А в Зимнем, 
      в мягких мебеля́х 
с бронзовыми вы́крутами,
сидят 
  министры 
     в меди блях, 
и пахнет 
гладко выбритыми. 
На них не глядят
      и их не слушают — 
они 
у штыков в лесу. 
Они
упадут 
    переспевшей грушею, 
как только 
   их потрясут. 
Голос — редок.
Шепотом,
  знаками. 
— Кéренский где-то? —
— Он? 
     За казаками. — 
И снова молча.
И только
 пóд вечер: 
— Где Прокопович? —
— Нет Прокоповича. —
А из-за Николаевского 
чугунного мостá,
как смерть, 
    глядит 
 неласковая 
Аврорьих 
  башен 
     сталь. 
И вот 
   высоко 
 над воротником 
поднялось 
   лицо Коновалова. 
Шум, 
         который 
 тек родником, 
теперь
    прибоем наваливал. 
Кто длинный такой?..
        Дотянуться смог! 
По каждому 
      из стекол 
удары палки. 
Это — 
     из трехдюймовок 
шарахнули
    форты Петропавловки. 
А поверху
   город 
      как будто взорван: 
бабахнула 
   шестидюймовка Авророва. 
И вот 
   еще 
  не успела она 
рассыпаться,
гулка и грозна, — 
над Петропавловской
взви́лся 
      фонарь, 
восстанья 
  условный знак. 
— Долой! 
   На приступ! 
 Вперед! 
       На приступ! — 
Ворвáлись. 
      На ковры! 
 Под раззолоченный кров! 
Каждой лестницы 
  каждый выступ 
брали,
    перешагивая 
   через юнкеров. 
Как будто 
  водою 
      комнаты пóлня, 
текли, 
   сливались 
      над каждой потерей, 
и схватки 
  вспыхивали 
 жарче полдня 
за каждым диваном,
     у каждой портьеры. 
По этой 
      анфиладе, 
 приветствиями óранной 
монархам,
   несущим 
    короны-клады, — 
бархатными залами,
     раскатистыми коридорами 
гремели, 
бились 
     сапоги и приклады. 
Какой-то 
 смущенный 
      сукин сын, 
а над ним 
   путиловец — 
    нежней папаши: 
«Ты, 
парнишка, 
   выкладай 
    ворованные часы — 
часы 
 теперича 
  наши!» 
Топот рос 
   и тех 
     тринадцать 
сгреб, 
   забил, 
      зашиб, 
  затыркал. 
Забились 
 под галстук — 
    за что им приняться? — 
Как будто 
  топор 
     навис над затылком. 
За двести шагов...
 за тридцать... 
  за двадцать... 
Вбегает 
      юнкер: 
   «Драться глупо!» 
Тринадцать визгов:
    — Сдаваться! 
     Сдаваться! — 
А в двери — 
бушлаты, 
 шинели, 
тулупы... 
И в эту 
     тишину 
   раскатившийся всласть 
бас, 
       окрепший 
  над реями рея: 
«Которые тут временные? 
Слазь! 
Кончилось ваше время».
И один 
     из ворвавшихся, 
   пенснишки тронув, 
объявил, 
как об чем-то простом 
и несложном: 
«Я, 
      председатель реввоенкомитета 
Антонов, 
Временное 
    правительство 
       объявляю низложенным». 
А в Смольном 
   толпа, 
       растопырив груди, 
покрывала 
    песней 
 фéйерверк сведений. 
Впервые
 вместо: 
— и это будет... — 
пели: 
   — и это есть 
   наш последний... — 
До рассвета
      осталось 
       не больше аршина, — 
руки 
 лучей 
    с востока взмóлены. 
Товарищ Подвойский
сел в машину, 
сказал устало: 
  «Кончено... 
в Смольный». 
Умолк пулемет.
     Угодил толкóв. 
Умолкнул 
   пуль 
    звенящий улей. 
Горели,
       как звезды, 
    грани штыков, 
бледнели 
  звезды небес 
  в карауле. 
Дул, 
 как всегда, 
     октябрь 
   ветрáми. 
Рельсы 
      по мосту вызмеив, 
гонку 
   свою 
     продолжали трамы 
уже — 
     при социализме. 

7

В такие ночи, 
 в такие дни, 
в часы 
    такой поры 
на улицах 
   разве что 
    одни 
поэты 
    и воры́.
Сумрак
      на мир 
   океан катну́л. 
Синь. 
   Над кострами — 
  бур. 
Подводной 
     лодкой 
   пошел ко дну 
взорванный
      Петербург. 
И лишь 
      когда 
от горящих вихров 
шатался
      сумрак бурый, 
опять вспоминалось:
      с боков 
    и с верхов 
непрерывная буря.
На воду 
      сумрак 
   похож и так — 
бездонна 
 синяя прорва. 
А тут 
  еще 
  и виденьем кита 
туша 
  Авророва. 
Огонь 
   пулеметный 
  площадь остриг. 
Набережные —
     пусты́.
И лишь 
      хорохорятся 
     костры 
в сумерках 
    густых. 
И здесь,
       где земля 
 от жары вязкá,
с испугу 
       или со льдá,
ладони 
     держа 
 у огня в языках, 
греется 
     солдат. 
Солдату
       упал 
огонь на глаза, 
на клок 
      волос 
 лег. 
Я узнал, 
       удивился, 
 сказал: 
«Здравствуйте, 
    Александр Блок. 
Лафа футуристам,
фрак старья 
разлазится 
   каждым швом». 
Блок посмотрел — 
   костры горят — 
«Очень хорошо».
Кругом 
     тонула 
  Россия Блока... 
Незнакомки,
      дымки севера 
шли 
на дно, 
     как идут 
     обломки 
и жестянки 
     консервов. 
И сразу 
      лицо 
скупее менял, 
мрачнее, 
 чем смерть на свадьбе: 
«Пишут... 
 из деревни... 
 сожгли... 
  у меня... 
библиотéку в усадьбе».

Уставился Блок — 
  и Блокова тень 
глазеет, 
     на стенке привстав... 
Как будто 
  оба 
 ждут по воде 
шагающего Христа.
Но Блоку 
 Христос 
 являться не стал. 
У Блока 
       тоска у глаз. 
Живые, 
      с песней 
      вместо Христа, 
люди 
  из-за угла. 
Вставайте!
    Вставайте! 
Вставайте! 
Работники 
   и батраки. 
Зажмите, 
 косарь и кователь, 
винтовку
  в железо руки! 
Вверх — 
 флаг! 
Рвань —
 встань! 
Враг —
      ляг! 
День —
       дрянь! 
За хлебом!
   За миром! 
     За волей! 
Бери 
  у буржуев 
    завод! 
Бери 
 у помещика поле! 
Братайся, 
  дерущийся взвод! 
Сгинь — 
 стар. 
В пух,
   в прах. 
Бей — 
     бар! 
Трах!
  тах! 
Довольно,
   довольно, 
     довольно 
покорность 
     нести 
на горбах. 
Дрожи, 
     капиталова дворня! 
Тряситесь,
   короны, 
  на лбах! 
Жир 
 ёжь 
страх
  плах! 
Трах!
  тах! 
Тах!
тах! 

Эта песня,
   перепетая по-своему, 
доходила 
 до глухих крестьян — 
и вставали села,
     содрогая воем, 
по дороге 
  топоры крестя. 
Но- 
      жи- 
      чком 
на 
     месте чик 
лю- 
то- 
      го 
   по- 
  мещика. 
Гос- 
по- 
      дин 
     по- 
    мещичек, 
со- 
      би-
     райте 
вещи-ка! 
До- 
шло 
до поры, 
вы- 
хо- 
      ди, 
    босы, 
вос- 
 три 
топоры, 
подымай косы.
Чем 
хуже 
 моя Нина?! 
Ба- 
      рыни сами. 
Тащь 
 в хату 
    пианино, 
граммофон с часами!
Под-
 хо- 
      ди- 
    те, орлы! 
Будя — 
      пограбили. 
Встречай в колы,
провожай 
   в грабли! 
Дело 
 Стеньки 
с Пугачевым, 
разгорайся жарчи-ка!
Все 
      поместья 
       богачевы 
разметем пожарчиком.
Под- 
 пусть 
   петуха! 
Подымай вилы!
Эх, 
      не
   потухай, — 
пет-
тух милый! 
Черт 
 ему 
теперь 
    родня! 
Головы — 
    кочаном. 
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного. 
Бей 
       справа
    белаво, 
слева краснова».
Этот вихрь,
     от мысли до курка, 
и постройку,
      и пожара дым 
прибирала 
    партия 
 к рукам, 
направляла,
     строила в ряды. 

8

Холод большой. 
     Зима здоровá.
Но блузы
 прилипли к потненьким. 
Под блузой коммунисты.
     Грузят дрова. 
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя 
уйти 
имеем 
    все права. 
В наши вагоны,
    на нашем пути, 
наши 
  грузим 
      дрова. 
Можно
     уйти 
      часа в два, — 
но мы —
 уйдем поздно. 
Нашим товарищам
  наши дрова 
нужны: 
     товарищи мерзнут. 
Работа трудна,
   работа 
томит. 
За нее 
    никаких копеек. 
Но мы
    работаем, 
      будто мы 
делаем 
    величайшую эпопею. 
Мы будем работать,
    все стерпя, 
чтоб жизнь, 
     колёса дней торопя, 
бежала
     в железном марше 
в наших вагонах,
      по нашим степям, 
в города 
промерзшие 
      наши. 
«Дяденька, 
    что вы делаете тут? 
столько 
      больших дядéй?» 
— Что? 
      Социализм: 
    свободный труд 
свободно 
 собравшихся людей. 

9

Перед нашею 
республикой 
стоят богатые. 
Но как постичь ее? 
И вопросам 
     разнедоуменным 
    нéт числа: 
что это 
     за нация такая 
«социалистичья», 
и что это за
     «соци- 
алистическое отечество»? 
«Мы 
 восторги ваши 
    понять бессильны. 
Чем восторгаются?
   Про что поют? 
Какие такие 
      фрукты-апельсины 
растут 
    в большевицком вашем 
      раю? 
Что вы знали, 
 кроме хлеба и воды, — 
с трудом 
перебиваясь 
      со дня на день? 
Такого отечества
      такой дым 
разве уж
настолько приятен? 
За что вы
 идете, 
    если велят — 
     «воюй»? 
Можно 
     быть 
      разорванным бóмбищей, 
можно 
    умереть 
  за землю за свою, 
но как
   умирать 
  за общую? 
Приятно 
русскому 
 с русским обняться, — 
но у вас 
       и имя 
  «Россия» 
   утеряно. 
Что это за 
   отечество 
     у забывших об нации? 
Какая нация у вас?
   Коминтерина? 
Жена, 
   да квартира, 
  да счет текущий — 
вот это —
   отечество, 
      райские кущи. 
Ради бы 
вот 
      такого отечества 
мы понимали б 
    и смерть 
    и молодечество». 
Слушайте,
   национальный трутень, — 
день наш
тем и хорош, что труден. 
Эта песня 
  песней будет 
наших бед,
   побед, 
      буден. 

10

Политика —
проста. 
     Как воды глоток. 
Понимают 
    ощерившие 
 сытую пасть, 
что если 
в Россиях 
  увязнет коготок, 
всей 
буржуазной птичке — 
 пропáсть. 
Из «сюртэ́ женерáль», 
 из «интéллидженс céрвис», 
«дефензивы» 
и «сигуранцы» 
выходит 
разная 
    сволочь и стерва, 
шьет
шинели 
      цвета серого, 
бомбы 
    кладет 
в ранцы. 
Набились в трюмы, 
    палубы обсели, 
на деньги 
  вербовочного áгентства. 
В Новороссийск 
      плывут из Марселя, 
из Дувра 
плывут к Архангельску. 
С песней, 
  с виски, 
сыты по-свински. 
Килями 
       вскопаны 
воды холодные. 
Смотрят 
перископами 
лодки подводные. 
Плывут крейсера, 
снаряды соря. 
И 
миноносцы 
с минами носятся. 
А 
   поверх 
всех 
с пушками 
   чудовищной длинноты 
сверх- 
   дредноуты. 
Разными 
газами 
    воняя гадко, 
тучи 
пропеллерами выдрав, 
с авиаматки 
      на авиаматку 
пе- 
      ре- 
    пархивают «гидро». 
Послал 
     капитал 
    капитанов ученых. 
Горло 
   нащупали 
     и стискивают. 
Ткнешься 
  в Белое, 
 ткнешься 
  в Черное, 
в Каспийское, 
  в Балтийское, — 
куда 
корабль 
      ни тычется, 
конец 
   катаниям. 
Стоит 
   морей владычица, 
бульдожья 
   Британия. 
Со всех концов 
блокады кольцо 
и пушки 
      смотрят в лицо. 
— Красным не нравится?!
Им 
     голоднó?!
Рыбкой 
      наедитесь, 
  пойдя 
     на дно. — 
А кому 
    на суше 
  грабить охота, 
те 
    с кораблей 
сходили пехотой. 
— На море потопим,
на суше
      потопаем. — 
Чужими
       руками 
    жар гребя, 
дым 
отечества 
  пускают 
  пострелины — 
выставляют 
      впереди 
     одураченных 
     ребят, 
баронов 
      и князей недорасстрелянных. 
Могилы копайте,
гроба копи́те —
Юденича 
  рати 
прут 
на Питер. 
В обозах 
éды вку́снятся, 
консервы —
пуд. 
Танков 
     гусеницы 
на Питер 
прут. 
От севера 
  идет 
          адмирал Колчак, 
сибирский 
   хлеб 
   сапогом толча. 
Рабочим на расстрел,
      поповнам на утехи, 
с ним
   идут 
    голубые чехи. 
Траншеи, 
 машинами выбранные, 
саперами 
 Крым 
    перекопан, — 
Врангель
 крупнокалиберными 
орудует 
      с Перекопа. 
Любят 
    полковников 
    сентиментальные леди. 
Полковники 
любят 
    поговорить на обеде. 
— Я 
 иду, мол 
 (прихлебывает виски), 
а на меня 
  десяток 
чудовищ 
большевицких. 
Раз — одного, 
   другого — 
ррраз, — 
кстати, 
     как денди, 
 и девушку спас. — 
Леди, 
   спросите 
     у мерина сивого — 
он 
     как Мурманск 
       разизнасиловал. 
Спросите,
  как — 
Двина-река,
кровью 
     крашенная, 
трупы 
   вы́тая, 
с кладью
       страшною 
шла 
в Ледовитый. 
Как храбрецы 
 расстреливали кучей 
коммуниста 
      одного, 
    да и тот скручен. 
Как офицерá 
его 
      величества 
бежали 
      от выстрелов, 
берег вычистя. 
Как над серыми 
     хатами 
  огненные перья 
и руки 
    холёные 
   туго 
   у горл. 
Но... 
«итс э лонг уэй 
    ту Типерери, 
итс э лонг уэй
  ту го!» 
На первую
   республику 
рабочих и крестьян, 
сверкая 
      выстрелами, 
     штыками блестя, 
гнали 
   армии, 
флоты катили 
богатые мира,
  и эти 
    и те... 
Будьте вы прокляты, 
     прогнившие 
    королевства и демократии, 
со своими 
   подмоченными 
«фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»!1
Свинцовый 
      льется 
  на нас 
      кипяток. 
Одни мы — 
       и спрятаться негде. 
«Янки 
    дудль 
      кип ит об, 
янки дудль денди».
Посреди 
винтовок 
  и орудий голосища 
Москва — 
   островком, 
и мы на островке. 
Мы — 
     голодные, 
мы — 
    нищие, 
с Лениным в башке
    и с наганом в руке. 

11

Несется 
       жизнь, 
    овеевая, 
проста, 
     суха. 
Живу 
   в домах Стахеева я, 
теперь 
    Веэсэнха. 
Свезли, 
      винтовкой звякая, 
богатых 
      и кассы. 
Теперь здесь
       всякие 
и люди 
     и классы. 
Зимой 
    в печурку-пчелку 
суют 
 тома шекспирьи. 
Зубами 
     щелкают, — 
картошка —
      пир им. 
А летом 
       слушают асфальт 
с копейками 
       в окне: 
— Трансваль,
 Трансваль, 
     страна моя, 
ты вся 
    горишь 
  в огне! — 
Я в этом 
каменном 
  котле 
варюсь, 
      и эта жизнь — 
и бег, и бой, 
      и сон, 
 и тлен — 
в домовьи 
   этажи 
отражена 
 от пят 
    до лба, 
грозою 
     омываемая, 
как отражается 
   толпа 
идущими 
 трамваями. 
В пальбу 
присев 
     на корточки, 
в покой 
      глазами к форточке, 
чтоб было 
   видней, 
я 
  в комнатенке-лодочке 
проплыл 
три тыщи дней. 

12

Ходят 
   спекулянты 
 вокруг Главтопа. 
Обнимут, 
  зацелуют, 
    убьют за руп. 
Секретарши 
      ответственные 
  валенками топают. 
За хлебными 
карточками 
     стоят лесорубы. 
Много 
    дела, 
мало 
 горя им, 
фунт 
 — целый! — 
первой категории.
Рубят, 
   липовый 
чай 
      выкушав. 
— Мы 
    не Филипповы, 
мы — 
    привыкши. 
Будет
  обед, 
   будет 
     ужин, — 
белых бы 
 вон 
отбить от ворот. 
Есть захотелось,
     пояс — 
   потуже, 
в руки винтовку 
      и 
 на фронт. — 
А 
   мимо — 
незаменимый.
Стуча 
  сапогом, 
идет за пайком —
Правление 
    выдало 
урюк 
 и повидло. 
Богатые — 
    ловче, 
едят 
у Зунделовича. 
Ни щей,
      ни каш — 
бифштекс 
  с бульоном, 
хлеб 
ваш, 
полтора миллиона.
Ученому 
хуже: 
фосфор 
     нужен, 
масло 
   на блюдце. 
Но, 
      как нáзло, 
есть революция,
а нету 
   масла. 

Они 
научные. 
Напишут,
 вылечат. 
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где 
хлеб 
да мясá,
придут 
     на час к вам. 
Читает 
    комиссар 
мандат Луначарского:
«Так... 
   сахар... 
так... 
 жирок вам. 
Дров... 
     березовых... 
    посуше поленья... 
и шубу 
     широкого 
потребленья.
Я вас,
   товарищ, 
   спрашиваю в упор. 
Хотите — 
   берите 
головной убор. 
Приходит 
  каждый 
с разной блажью.
Берите 
    пока што 
ногу 
лошажью!» 

Мех 
на глаза, 
как баба-яга,
идут 
назад 
на трех ногах.

13

Двенадцать 
     квадратных аршин жилья. 
Четверо 
      в помещении — 
Лиля,
   Ося, 
    я 
и собака 
Щеник. 
Шапчонку 
   взял 
   оборванную 
и вытащил салазки.
— Куда идешь? — 
  В уборную 
иду. 
На Ярославский. 
Как парус, 
   шуба 
    на весу, 
воняет 
    козлом она. 
В санях 
     полено везу, 
забрал 
   забор разломанный 
Полено — 
   тушею, 
тверже камня.
Как будто 
  вспухшее 
колено 
    великанье. 
Вхожу 
   с бревном в обнимку. 
Запотел, 
       вымок. 
Важно 
    и чинно 
строгаю перочинным. 
Нож — 
      ржа. 
Режу. 
  Радуюсь. 
В голове 
жар 
подымает градус.
Зацветают луга,
май 
       поет 
в уши — 
это 
      тянется угар 
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись, 
     уснули. 
Приходят 
 люди, 
ходят, 
   будят. 
Добудились еле — 
с углей 
     угорели. 
В окно — 
  сугроб. 
       Глядит горбат. 
Не вымерзли покамест?
Морозы 
      в ночь 
  идут, скрипят 
снегами-сапогами.
Небосвод, 
  наклонившийся 
       на комнату мою, 
морем 
   заката 
      обли́т. 
По розовой 
     глади 
       мóря, 
   на юг — 
тучи-корабли.
За гладь, 
за розовую, 
бросать якоря,
туда, 
где березовые 
дрова 
   горят. 
Я 
много 
   в теплых странах плутал. 
Но только 
   в этой зиме 
понятной 
  стала 
    мне 
   теплота 
любовей, 
 дружб 
    и семей. 
Лишь лежа 
    в такую вот гололедь, 
зубами 
    вместе 
 проляскав — 
поймешь: 
 нельзя 
     на людей жалеть 
ни одеяло,
   ни ласку. 
Землю, 
     где воздух, 
 как сладкий морс, 
бросишь 
и мчишь, колеся, — 
но землю, 
  с которою 
    вместе мерз, 
вовек 
  разлюбить нельзя. 

14

Скрыла 
      та зима, 
     худа и строга, 
всех, 
 кто нáвек 
    ушел ко сну. 
Где уж тут словам!
  И в этих 
  строках 
боли 
 волжской 
   я не коснусь. 
Я 
   дни беру 
    из ряда дней, 
что с тыщей
      дней 
в родне. 
Из серой 
полосы 
      деньки, 
их гнали 
годы- 
   водники — 
не очень 
сытенькие, 
не очень 
голодненькие. 
Если 
  я 
    чего написал, 
если 
чего 
       сказал — 
тому виной 
     глаза-небеса, 
любимой 
 моей 
   глаза. 
Круглые 
да карие, 
горячие 
      до гари. 
Телефон 
взбесился шалый, 
в ухо 
 грохнул обухом: 
карие 
  глазища 
 сжала 
голода 
    опухоль. 
Врач наболтал —
чтоб глаза 
   глазели, 
нужна 
    теплота, 
нужна 
    зелень. 
Не домой, 
  не на суп, 
а к любимой 
       в гости, 
две морковинки 
     несу 
за зеленый хвостик.
Я 
   много дарил 
  конфект да букетов, 
но больше 
   всех 
   дорогих даров 
я помню 
морковь драгоценную эту 
и пол- 
    полена 
  березовых дров. 
Мокрые, 
тощие 
под мышкой 
      дровинки, 
чуть 
потолще 
средней бровинки.
Вспухли щеки.
Глазки — 
  щелки. 
Зелень 
    и ласки 
вы́ходили глазки.
Больше 
     блюдца, 
смотрят 
      революцию. 
Мне 
легше, чем всем, — 
я 
Маяковский.
Сижу 
   и ем 
кусок 
  конский. 
Скрип —
  дверь, 
     плача. 
Сестра 
    младшая. 
— Здравствуй, Володя!
— Здравствуй, Оля!
— Завтра новогодие —
нет ли 
    соли? — 
Делю, 
   в ладонях вешаю 
щепотку 
       отсыревшую. 
Одолевая
  снег 
  и страх, 
скользит сестра,
     идет сестра, 
бредет 
    трехверстной Преснею 
солить
    картошку пресную. 
Рядом 
   мороз 
шел 
       и рос. 
Затевал 
      щекотку — 
отдай 
   щепотку. 
Пришла, 
а соль 
   не вáлится — 
примерзла 
   к пальцам. 
За стенкой 
   шарк: 
«Иди, 
  жена, 
продай 
     пиджак, 
купи 
 пшена». 
Окно, — 
 с него 
идут 
снега, 
мягка 
  снегов 
тиха 
нога. 
Бела, 
 гола 
столиц 
     скала. 
Прилип 
      к скале 
лесов 
  скелет. 
И вот 
   из-за леса 
     небу в шаль 
вползает 
солнца 
     вша. 
Декабрьский 
рассвет, 
      изможденный 
и поздний, 
встает 
   над Москвой 
   горячкой тифозной. 
Ушли 
  тучи 
к странам 
  тучным. 
За тучей 
берегом 
лежит 
    Америка. 
Лежала, 
       лакала 
кофе, 
  какао. 
В лицо вам, 
     толще 
 свиных причуд, 
круглей 
      ресторанных блюд, 
из нищей 
 нашей 
     земли 
кричу: 
Я 
   землю 
      эту 
    люблю. 
Можно 
     забыть, 
   где и когда 
пузы растил 
      и зобы, 
но землю, 
   с которой 
     вдвоем голодал, — 
нельзя 
    никогда 
   забыть! 

15

Под ухом 
 самым 
     лестница 
ступенек на двести, —
несут 
  минуты-вестницы 
по лестнице 
      вести. 
Дни пришли 
       и топали: 
— Дóжили, 
       вот вам, — 
нету 
топлив 
брюхам 
      заводным. 
Дымом 
     небесный 
лак помутив, 
до самой трубы, 
     до носа 
локомотив
стоит 
   в заносах. 
Положив 
 на валенки 
     цветные заплаты, 
из ворот, 
 из железного зёва, 
снова 
   шли, 
    ухватясь за лопаты, 
все, 
       кто мобилизован. 
Вышли 
     зá лес, 
вместе 
    взя́лись. 
Я ли, 
  вы ли, 
откопали, 
  вырыли. 
И снова 
       поезд 
  кáтит 
за снежную 
     скатерть. 
Слабеет 
       тело 
без ед
   и питья, 
носилки сделали,
руки сплетя.
Теперь 
     запевай, 
     и домой можно — 
да на руки 
   положено 
пять обмороженных.

Сегодня 
       на лестнице, 
       грязной и тусклой, 
копались 
 обывательские 
    слухи-свиньи. 
Деникин 
подходит 
         к сáмой, 
  к тульской, 
к пороховой 
      сердцевине. 
Обулись обыватели, 
     по пыли печатают 
шепотоголосые 
    кухарочьи хоры́.
— Будет... 
   крупичатая!.. 
   пуды непочатые... 
ручьи — чаи́,
  сухари, 
       сахары́.
Бли-и-и-зко беленькие,
береги кéренки! —
Но город 
 проснулся, 
     в плакаты кадрованный, — 
это 
      партия звала: 
       «Пролетарий, на коня!» 
И красные 
   скачут 
       на юг 
  эскадроны — 
Мамонтова 
     нагонять. 
Сегодня 
       день 
вбежал второпях, 
криком 
     тишь 
      порвав, 
простреленным 
     легким 
  часто хрипя, 
упал 
и кончился, 
     кровав. 
Кровь 
   по ступенькам 
     стекала нá пол, 
стыла 
   с пылью пополам 
и снова 
      на пол 
  каплями 
 капала 
из-под пули 
      Каплан. 
Четверолапые 
  зашагали, 
визг 
шел 
       шакалий. 
Салоп 
   говорит 
  чуйке, 
чуйка 
  салопу: 
— Заёрзали 
     длинноносые щуки! 
Скоро 
   всех 
   слопают! — 
А потом 
       топырили 
  глаза-тарéлины 
в длинную 
    фамилий 
    и званий тропу. 
Ветер 
   сдирает 
 списки расстрелянных, 
рвет, 
 закручивает 
      и пускает в трубу. 
Лапа 
 класса 
     лежит на хищнике — 
Лубянская 
   лапа 
    Че-ка. 
— Замрите, враги! 
  Отойдите, лишненькие! 
Обыватели! 
      Смирно! 
      У очага! — 
Миллионный 
 класс 
   вставал за Ильича 
против 
     белого 
  чудовища клыкастого, 
и вливалось 
      в Ленина, 
 леча, 
этой воли 
  лучшее лекарство. 
Хоронились 
      обыватели 
  за кухни, 
  за пеленки. 
— Нас не трогайте — 
мы 
     цыпленки. 
Мы только мошки,
мы ждем кормежки.
Закройте, 
  время, 
     вашу пасть! 
Мы обыватели —
нас обувайте вы, 
и мы 
  уже 
 за вашу власть. — 
А утром 
      небо — 
     веча звóнница! 
Вчерашний 
     день 
     виня во лжи, 
расколоколивали 
       птицы и солнце: 
жив, 
жив, 
жив, 
жив! 
И снова
      дни 
     чередой заводнóй 
сбегались 
  и просили. 
— Идем 
      за нами — 
  «еще 
   одно 
усилье».
От боя к труду — 
от труда до атак, — 
в голоде, 
в холоде 
и наготе 
держали 
взятое, 
    да так, 
что кровь 
  выступала из-под ногтей. 
Я видел 
      места, 
  где инжир с айвой 
росли 
   без труда 
    у рта моего, — 
к таким 
     относишься 
   и́наче. 
Но землю, 
  которую 
  завоевал 
и полуживую 
 вынянчил, 
где с пулей встань, 
   с винтовкой ложись, 
где каплей 
   льешься с массами, — 
с такою 
      землею 
    пойдешь 
    на жизнь, 
на труд, 
      на праздник 
     и нá смерть! 

16

Мне 
рассказывал 
      тихий еврей, 
Павел Ильич Лавут:
«Только что 
      вышел я 
     из дверей, 
вижу — 
       они плывут...» 
Бегут 
  по Севастополю 
к дымящим пароходам.
За дéнь 
       подметок стопали, 
как зá год похода.
На рейде 
транспорты 
      и транспорточки, 
драки, 
   крики, 
       ругня, 
  мотня, — 
бегут 
  добровольцы, 
   задрав порточки, — 
чистая публика 
    и солдатня. 
У кого — 
  канарейка, 
     у кого — 
      роялина, 
кто со шкафом, 
   кто 
 с утюгом. 
Кадеты — 
   на что уж 
     люди лояльные — 
толкались локтями, 
   крыли матюгом. 
Забыли приличия, 
  бросили моду, 
кто — 
   без юбки, 
    а кто — 
   без носков. 
Бьет 
мужчина 
даму 
 в морду, 
солдат 
    полковника 
  сбивает с мостков. 
Наши наседали, 
    крыли по трапам, 
кашей 
   грузился 
   последний эшелон. 
Хлопнув 
дверью, 
      сухой, как рапорт, 
из штаба 
опустевшего 
       вышел он. 
Глядя 
  нá ноги, 
шагом 
   резким 
шел 
      Врангель 
в черной черкеске.
Город бросили. 
На молу — 
    гóло. 
Лодка 
   шестивёсельная 
стоит 
  у мола. 
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба 
   колена 
упал главнокомандующий.
Трижды 
       землю 
   поцеловавши, 
трижды 
      город 
перекрестил. 
Под пули 
 в лодку прыгнул... 
   — Ваше 
превосходительство, 
      грести? — 
  — Грести! — 
Убрали весло. 
Мотор 
    заторкал. 
Пошла 
    веселó
к «Алмазу» 
    моторка. 
Пулей 
   пролетела 
      штандартная яхта. 
А в транспортах-галошинах 
   далеко, 
сзади, 
тащились 
 оторванные 
       от станка и пахот, 
узлов 
  полтораста 
       накручивая за день. 
От родины 
    в лапы турецкой полиции, 
к туркам в дыру, 
      в Дарданеллы узкие, 
плыли 
    завтрашние галлиполийцы, 
плыли 
    вчерашние русские. 
Впе- 
 реди 
  година на године. 
Каждого 
трясись, 
      который в каске. 
Будешь 
     доить 
коров в Аргентине, 
будешь 
     мереть 
  по ямам африканским. 
Чужие 
    волны 
качали транспорты, 
флаги 
   с полумесяцем 
      бросались в очи, 
и с транспортов 
     за яхтой 
    гналось — 
«Аспиды, 
сперли казну 
и удрали, сволочи». 
Уже 
экипажам 
  оберегаться 
пули 
 шальной 
 надо. 
Два 
       миноносца-американца 
стояли 
     на рейде 
     рядом. 
Адмирал 
трубой обвел 
стреляющих 
      гор 
    край: 
— Ол
   райт. — 
И ушли 
      в хвосте отступающих свор, — 
орудия на город, 
     курс на Босфор. 
В духовках солнца 
  горы́
   жаркóе. 
Воздух 
    цветы рассиропили. 
Наши 
  с песней 
  идут от Джанкоя, 
сыпятся 
      с Симферополя. 
Перебивая 
   пуль разговор, 
знаменами 
    бой 
   овевая, 
с красными 
     вместе 
  спускается с гор 
песня 
  боевая. 
Не гнулась, 
    когда 
      пулеметом крошило, 
вставала, 
бесстрашная, 
в дожде-свинце: 
«И с нами 
  Ворошилов, 
первый красный офицер».
Слушают 
 пушки, 
     морские ведьмы, 
у- 
    ле-
  петывая 
 во винты во все, 
как сыпется 
     с гор 
       — «готовы умереть мы 
за Эс Эс Эс Эр!» — 
Начштаба 
  морщит лоб. 
Пальцы 
      корявой руки 
буквы 
   непослушные гнут: 
«Врангель 
   оп- 
   раки- 
   нут 
в море. 
     Пленных нет». 
Покамест — 
       точка 
  и телеграмме 
   и войне. 
Вспомнили — 
   недопахано, 
  недожато у кого, 
у кого 
   доменные 
     топки да зóри. 
И пошли, 
 отирая пот рукавом, 
расставив 
  на вышках 
     дозоры. 

17

Хвалить 
       не заставят 
    ни долг, 
   ни стих 
всего, 
  что делаем мы. 
Я 
   пол-отечества мог бы 
   снести, 
а пол — 
отстроить, умыв. 
Я с теми, 
 кто вышел 
    строить 
  и месть 
в сплошной 
      лихорадке 
 буден. 
Отечество 
   славлю, 
 которое есть, 
но трижды — 
  которое будет. 
Я 
   планов наших 
     люблю громадьё, 
размаха 
      шаги саженьи. 
Я радуюсь 
   маршу, 
которым идем 
в работу 
и в сраженья. 
Я вижу — 
   где сор сегодня гниет, 
где только земля простая —
на сажень вижу, 
     из-под нее 
коммуны 
 дома 
  прорастают. 
И меркнет 
   доверье 
  к природным дарам 
с унылым 
  пудом сенца, 
и поворачиваются 
  к тракторам 
крестьян 
заскорузлые сердца. 
И планы, 
 что раньше 
      на станциях лбов 
задерживал 
     нищенства тормоз, 
сегодня 
      встают 
    из дня голубого, 
железом 
и камнем формясь. 
И я, 
       как весну человечества, 
рожденную 
     в трудах и в бою, 
пою 
мое отечество, 
республику мою!

18

На девять 
  сюда 
   октябрей и маёв, 
под красными 
  флагами 
 праздничных шествий, 
носил 
   с миллионами 
     сердце мое, 
уверен 
    и весел, 
  горд 
  и торжествен. 
Сюда, 
   под траур 
     и плеск чернофлажий, 
пока 
убитого 
      кровь горяча, 
бежал, 
    от тревоги, 
 на выстрелы вражьи, 
молчать 
       и мрачнеть, 
    кричать 
  и рычать. 
Я 
   здесь 
    бывал 
       в барабанах стучащих 
и в мертвом 
      холоде 
   слез и льдин, 
а чаще еще —
просто 
    один. 
Солдаты башен 
    стражей стоят, 
подняв 
     свои 
     островерхие шлемы, 
и, злобу 
       в башках куполов 
      тая, 
притворствуют 
    церкви, 
  монашьи шельмы. 
Ночь — 
       и на головы нам 
луна.
Она 
идет 
оттуда откуда-то... 
оттуда, 
     где 
   Совнарком и ЦИК, 
Кремля 
      кусок 
от ночи откутав, 
переползает 
      через зубцы. 
Вползает 
        на гладкий 
    валун, 
на секунду 
   склоняет 
   голову, 
и вновь 
      голова-лунь 
уносится 
с камня 
     голого. 
Место лобное —
для голов 
 ужасно неудобное. 
И лунным 
  пламенем 
    озарена мне 
площадь 
в сияньи, 
 в яви 
  в денной... 
Стена — 
 и женщина со знаменем 
склонилась 
    над теми, 
     кто лег под стеной. 
Облил 
    булыжники 
  лунный никель, 
штыки 
    от луны 
   и тверже 
    и злей, 
и, 
   как нагроможденные книги, — 
его 
     Мавзолей. 
Но в эту 
       дверь 
 никакая тоска 
не втянет 
 меня, 
   черна и вязкá, — 
души́
  не смущу 
   мертвизной, — 
он бьется, 
  как бился 
   в сердцах 
    и висках, 
живой 
    человечьей весной. 
Но могилы 
    не пускают, — 
и меня 
останавливают имена.
Читаю угрюмо: 
   «товарищ Красин». 
И вижу — 
   Париж 
и из окон Дóрио... 
И Красин 
  едет, 
   сед и прекрасен, 
сквозь радость рабочих, 
   шумящую морево. 
Вот с этим 
    виделся, 
   чуть не за час. 
Смеялся. 
Снимался около... 
И падает 
Войков, 
      кровью сочась, — 
и кровью 
 газета 
    намокла. 
За ним 
    предо мной 
 на мгновенье короткое 
такой, 
   с каким 
 портретами сжи́лись, — 
в шинели измятой, 
  с острой бородкой, 
прошел 
     человек, 
    железен и жилист. 
Юноше, 
      обдумывающему 
     житье, 
решающему — 
   сделать бы жизнь с кого, 
скажу 
  не задумываясь — 
    «Делай ее 
с товарища 
    Дзержинского». 
Кто костьми, 
кто пеплом 
    стенам под стопу 
улеглись... 
    А то 
     и пепла нет. 
От трудов, 
    от каторг 
     и от пуль, 
и никто 
      почти — 
       от долгих лет. 
И чудится мне, 
    что на красном погосте 
товарищей 
   мучит 
      тревоги отрава. 
По пеплам идет, 
      сочится по кости, 
выходит 
на свет 
     по цветам 
и по травам. 
И травы 
       с цветами 
  шуршат в беспокойстве. 
— Скажите — 
   вы здесь? 
     Скажите — 
   не сдали? 
Идут ли вперед? 
      Не стоят ли? — 
   Скажите. 
Достроит 
  коммуну 
  из света и стали 
республики 
     вашей 
 сегодняшний житель? — 
Тише, товарищи, спите...
Ваша 
 подросток-страна 
с каждой 
весной 
     ослепительней, 
крепнет, 
сильна и стройна. 
И снова 
       шорох 
   в пепельной вазе, 
лепечут 
      венки 
 языками лент: 
— А в ихних 
черных 
     Европах и Азиях 
боязнь, 
     дремота и цепи? — 
 Нет! 
В мире 
    насилья и денег, 
тюрем 
    и петель витья — 
ваши 
 великие тени 
ходят, 
   будя 
   и ведя. 
— А вас 
       не тянет 
       всевластная тина? 
Чиновность 
      в мозгах 
     паутину 
    не сви́ла? 
Скажите — 
     цела? 
Скажите — 
     едина? 
Готова ли 
  к бою 
     партийная сила? — 
Спите, 
     товарищи, тише... 
Кто 
       ваш покой отберет? 
Встанем, 
штыки ощетинивши, 
с первым 
 приказом: 
   «Вперед!» 

19

Я 
   земной шар 
чуть не весь
      обошел, — 
и жизнь 
      хороша, 
и жить 
     хорошо. 
А в нашей буче, 
     боевой, кипучей, — 
и того лучше.
Вьется
    улица-змея. 
Дома
  вдоль змеи. 
Улица — 
  моя. 
Дома —
мои. 
Окна
  разинув, 
стоят
  магазины. 
В окнах
      продукты: 
вина,
  фрукты. 
От мух
     кисея. 
Сыры
   не засижены. 
Лампы 
     сияют. 
«Цены
    снижены! 
Стала 
   оперяться 
моя
      кооперация. 
Бьем 
 грошом. 
Очень хорошо. 
Грудью 
     у витринных 
     книжных груд. 
Моя 
фамилия 
в поэтической рубрике. 
Радуюсь я — 
это 
      мой труд 
вливается 
  в труд 
     моей республики. 
Пыль 
  взбили 
шиной губатой — 
в моем 
    автомобиле 
мои 
       депутаты. 
В красное здание 
на заседание. 
Сидите, 
      не совейте, 
в моем 
    Моссовете. 
Розовые лица. 
Ревóльвер 
    желт. 
Моя 
милиция 
меня 
бережет. 
Жезлом 
      правит, 
чтоб вправо 
      шел. 
Пойду 
   направо. 
Очень хорошо. 
Надо мною
    небо. 
Синий 
    шелк! 
Никогда 
       не было 
так 
      хорошо! 
Тучи- 
   кочки 
переплыли летчики. 
Это 
      летчики мои. 
Встал, 
   словно дерево, я. 
Всыпят, 
      как пойдут в бои, 
по число
        по первое. 
В газету 
      глаза: 
молодцы — вéнцы. 
Буржуя́м 
 под зад 
наддают 
коленцем. 
Суд 
      жгут. 
Зер 
      гут2. 
Идет 
 пожар 
сквозь бумажный шорох. 
Прокуроры 
    дрожат. 
Как хорошо! 
Пестрит 
       передовица 
угроз паршой. 
Чтоб им подавиться. 
Грозят? 
      Хорошо. 
Полки 
   идут, 
у меня на виду. 
Барабану 
 в бока 
бьют 
 войска. 
Нога 
 крепка, 
голова 
    высока. 
Пушки 
    ввозятся, — 
идут 
краснозвездцы. 
Приспособил 
к маршу 
такт ноги: 
вра- 
ги 
    ва- 
  ши — 
мо- 
      и 
 вра- 
 ги. 
Лезут? 
    Хорошо. 
Сотрем 
     в порошок. 
Дымовой 
  дых 
 тяг. 
Воздухá береги. 
Пых-дых, 
 пых- 
  тят 
мои фабрики. 
Пыши, 
    машина, 
   шибче-ка, 
вовек чтоб 
   не смолкла, — 
побольше 
  ситчика 
моим 
  комсомолкам. 
Ветер 
  подул 
в соседнем саду. 
В ду- 
 хах 
      про- 
      шел. 
Как хо- 
     рошо! 
За городом — 
  поле. 
В полях — 
    деревеньки. 
В деревнях — 
  крестьяне. 
Бороды 
      веники. 
Сидят 
   папаши. 
Каждый 
      хитр. 
Землю попашет, 
попишет 
стихи. 
Что ни хутор, 
от ранних утр, 
работа любá. 
Сеют, 
   пекут, 
мне 
      хлебá.
Доят, 
 пашут, 
ловят рыбицу. 
Республика наша 
строится, 
 дыбится. 
Другим 
      странам 
     пó сто. 
История — 
     пастью гроба. 
А моя 
  страна — 
    подросток, — 
твори, 
    выдумывай, 
  пробуй! 
Радость прет. 
Не для вас 
   уделить ли нам?! 

Жизнь прекрасна 
и 
  удивительна. 
Лет до стá 
    расти 
нам 
       без старости. 
Год от года 
    расти 
нашей бодрости. 
Славьте, 
молот 
  и стих, 
землю молодости.

1927 

ВО ВЕСЬ ГОЛОС

Первое вступление в поэму

Уважаемые
     товарищи потомки! 
Роясь
  в сегодняшнем 
     окаменевшем г...., 
наших дней изучая потемки,
вы,
      возможно, 
 спросите и обо мне. 
И, возможно, скажет
      ваш ученый, 
кроя эрудицией
    вопросов рой, 
что жил-де такой
       певец кипяченой 
И ярый враг воды сырой.
Профессор,
    снимите очки-велосипед! 
Я сам расскажу
    о времени 
      и о себе. 
Я, ассенизатор
   и водовоз, 
революцией
      мобилизованный и призванный, 
ушел на фронт
  из барских садоводств 
поэзии — 
   бабы капризной. 
Засадила садик мило,
дочка,
   дачка, 
      водь 
      и гладь — 
сама садик я садила,
сама буду поливать.
Кто стихами льет из лейки,
кто кропит,
     набравши в рот — 
кудреватые Митрейки,
 мудреватые Кудрейки — 
кто их к черту разберет!
Нет на прорву карантина — 
мандолинят из-под стен:
«Тара-тина, тара-тина,
т-эн-н...»
Неважная честь,
     чтоб из этаких роз 
мои изваяния высились
по скверам,
     где харкает туберкулез, 
где б... с хулиганом
   да сифилис. 
И мне
   агитпроп 
    в зубах навяз, 
и мне бы
 строчить 
 романсы на вас — 
доходней оно
 и прелестней. 
Но я
себя 
смирял, 
      становясь 
на горло
       собственной песне. 
Слушайте,
   товарищи потомки, 
агитатора,
  горлана-главаря. 
Заглуша
      поэзии потоки, 
я шагну
      через лирические томики, 
как живой
   с живыми говоря. 
Я к вам приду
  в коммунистическое далекó
не так,
    как песенно-есененный провитязь. 
Мой стих дойдет
       через хребты веков 
и через головы
   поэтов и правительств. 
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так, — 
не как стрела
в амурно-лировой охоте, 
не как доходит
   к нумизмату стершийся пятак 
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
  трудом 
       громаду лет прорвет 
и явится
весомо, 
      грубо, 
  зримо, 
как в наши дни
    вошел водопровод, 
сработанный
еще рабами Рима. 
В курганах книг,
     похоронивших стих, 
железки строк случайно обнаруживая,
вы
     с уважением 
    ощупывайте их, 
как старое,
   но грозное оружие. 
Я
   ухо 
 словом 
      не привык ласкать; 
ушку девическому
 в завиточках волоска 
с полупохабщины
 не разалеться тронуту. 
Парадом развернув
   моих страниц войска, 
я прохожу
   по строчечному фронту, 
Стихи стоят
      свинцово-тяжело, 
готовые и к смерти
   и к бессмертной славе. 
Поэмы замерли,
     к жерлу прижав жерло 
нацеленных
      зияющих заглавий. 
Оружия
      любимейшего 
род, 
готовая
     рвануться в гике, 
застыла
      кавалерия острот, 
поднявши рифм
    отточенные пики. 
И все
  поверх зубов вооруженные войска, 
что двадцать лет в победах
 пролетали, 
до самого
  последнего листка 
я отдаю тебе,
планеты пролетарий. 
Рабочего
громады класса враг — 
он враг и мой,
  отъявленный и давний. 
Велели нам
     идти 
      под красный флаг 
года труда
   и дни недоеданий. 
Мы открывали
   Маркса 
 каждый том, 
как в доме
   собственном 
   мы открываем ставни, 
но и без чтения
    мы разбирались в том, 
в каком идти,
 в каком сражаться стане. 
Мы
       диалектику 
    учили не по Гегелю. 
Бряцанием боев
     она врывалась в стих, 
когда
  под пулями 
      от нас буржуи бегали, 
как мы
    когда-то 
    бегали от них. 
Пускай
     за гениями 
 безутешною вдовой 
плетется слава
   в похоронном марше — 
умри, мой стих,
    умри, как рядовой, 
как безымянные
     на штурмах мерли наши! 
Мне наплевать
   на бронзы многопудье, 
мне наплевать
  на мраморную слизь. 
Сочтемся славою — 
     ведь мы свои же люди, — 
пускай нам
    общим памятником будет 
построенный
 в боях 
    социализм. 
Потомки,
 словарей проверьте поплавки: 
из Леты
      выплывут 
 остатки слов таких, 
как «проституция»,
   «туберкулез», 
   «блокада». 
Для вас,
      которые 
     здоровы и ловки, 
поэт
 вылизывал
     чахоткины плевки 
шершавым языком плаката.
С хвостом годов
      я становлюсь подобием 
чудовищ
ископаемо-хвостатых. 
Товарищ жизнь,
     давай быстрей протопаем, 
протопаем
   по пятилетке 
   дней остаток. 
Мне
и рубля 
     не накопили строчки, 
краснодеревщики
не слали мебель нá дом. 
И кроме
       свежевымытой сорочки, 
скажу по совести,
мне ничего не надо. 
Явившись
   в Це Ка Ка 
       идущих 
     светлых лет, 
над бандой
    поэтических 
   рвачей и выжиг 
я подыму,
  как большевистский партбилет, 
все сто томов
 моих 
  партийных книжек.

декабрь 1929 — январь 1930 

<НЕОКОНЧЕННОЕ>

<I>

Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы
 разбрасываю разломавши 
так рвут загадав и пускают
по маю 
венчики встречных ромашек
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье
Пусть серебро годов вызванивает
     уймою 
надеюсь верую вовеки не придет
ко мне позорнее благоразумие

<II>

Уже второй
     должно быть ты легла 
А может быть
 и у тебя такое 
Я не спешу
     И молниями телеграмм 
мне незачем
      тебя 
      будить и беспокоить 

<III>

море уходит вспять
море уходит спать
Как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете
И не к чему перечень
взаимных болей бед и обид

<IV>

Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить и беспокоить
как говорят инцидент исперчен
любовная лодка разбилась о быт
С тобой мы в расчете и не к чему перечень
взаимных болей бед и обид
Ты посмотри какая в мире тишь
Ночь обложила небо звездной данью
в такие вот часы встаешь и говоришь
векам истории и мирозданию

<V>

Я знаю силу слов я знаю слов набат
Они не те которым рукоплещут ложи
От слов таких срываются гроба
шагать четверкою своих дубовых ножек
Бывает выбросят не напечатав не издав
Но слово мчится подтянув подпруги
звенит века и подползают поезда
лизать поэзии мозолистые руки
Я знаю силу слов Глядится пустяком
Опавшим лепестком под каблуками танца
Но человек душой губами костяком

1928—1930 	

1 братство и равенство (фр. fraternité, egalité).
2 Очень хорошо (нем. Sehr gut).